Для Claire, Хошина/Янагисава, лист

 

- А это что?

 

Янагисава поднимает голову. Он сидит на полу среди высыпанных из сундука свитков - рисунки, документы, старые письма: почерк меняется от детских каракуль до изящных, строгих линий, начертанных не знающей сомнений рукой. Взгляд, обращенный к Хошине, кажется на удивление мягким, приветливым - словно Янагисава совсем не против, чтобы его отвлекли.

 

Он смотрит на свиток в руках Хошины - лист дорогой бумаги, перевитый лентою летних цветов - голубой и белый.

 

- Ах это... - В темных глазах, таких темных, что не видно радужки, мелькает усмешка. - Это стихотворение, которое я написал для Сано. Хочешь посмотреть?

 

Руки Хошины вздрагивают, сжимая лист. Стихотворение? Для Сано? Он смотрит на своего любовника, надеясь, что тот шутит. Но точеное лицо Янагисавы безмятежно.

 

Значит, он написал стихотворение для Сано... Как глупо, но Хошина ничего не может с собой поделать, несколько мгновений он просто стоит вот так, не в силах даже развернуть свиток, а обида и ревность заполняют его. Для Сано! Как он мог... неужели он что-то чувствует к Сано... и ведь действительно, он не разрешил Хошине уничтожить назойливого сесакана. Что если Янагисава... нет, не может быть... но вдруг...

 

Он прикусывает губу так, что чувствует солоноватый привкус крови.

 

Янагисава смотрит на него, чуть склонив голову. Лицо у него непроницаемое, и Хошине одновременно хочется закричать на него, и ударить его, и разрушить это демонстративное спокойствие, и причинить ему боль - такую боль, как он причинил Хошине... и сделать так, чтобы Янагисава никогда не смог от него уйти.

 

Но он просто стоит, и костяшки пальцев у него побелели. Форма свитка остается ненарушенной, вместо этого Хошина впивается ногтями в ладони.

 

- Но Сано его почему-то не оценил, - наконец говорит Янагисава.

 

И эти слова разбивают оцепенение. Хошина снова может дышать и двигаться - и разворачивает свиток - и читает насмешливые строчки, написанные безупречным почерком канцлера. Облечение накатывает на него.

 

Он улыбается, хотя голова еще немного кружится от напряжения.

 

- Прекрасно написано. Для меня ты никогда не писал стихов.

 

- Я напишу, - говорит Янагисава, и, как всегда в устах канцлера, обещание может стоить не больше, чем утекающая вода, а может быть вырублено в камне. - Иди сюда. Я устал от бумаг.

 

И его руки и губы пишут на теле Хошины строки, которые он никогда не сможет забыть - хотя и будет пытаться.

 

*  *  *

 

- А это что?

 

Голос звучит призрачно в холодной комнате. Лист бумаги пожелтел от пыли и небрежного хранения, и голубая с белым лента кажется хрупкой и выцвевшей.

 

В полутемной комнате дым трубки свивается в тонкие струйки. Янагисава закрывает глаза и видит лицо своего потерянного любовника: высокие скулы, твердый подбородок и яростные глаза, светящиеся обидой и подозрением. Как хорош он был в этот момент, ревнивый и полный страсти...

 

Янагисава так скучает по нему.

 

И он так никогда и не написал для Хошины стихов.

 

Все кончено между ними.

 

Вдох горьковатого дыма обжигает горло. А перевитый лентой свиток падает на кучу других - тех, что пойдут в огонь.