Название: Плен

Автор: Juxian Tang (juxiantang@hotmail.com)

Фандом: Король Артур

Пэйринг: Тристан/Ланселот

Рейтинг: NC-17

Warning: extremely dark, AU, death

A/N: Написано для E-light, которая просила Тристана/Ланселота. Я вполне уверена, что это не то, что она хотела - но что уж получилось :) Это альтернативная вселенная к вселенной фильма (если такое имеет смысл :)) Тристан и Ланселот не погибли в бою с саксонцами, а оказались в плену

 

ПЛЕН

 

У плена был вкус дождя. Вкус жидкой грязи, когда ливень смывает толстый слой пыли, покрывающей лицо. Вкус смешанного с грязью, размокшего хлеба - кусок, нарочно брошенный в лужу - так, что приходится потрудиться, чтобы достать его.

 

- Ешь, пес, - и ухмылка, и ожидание - что же он будет делать, как потянется за ним.

 

- По-моему, здесь тявкает кто-то другой.

 

Он не двигался, сидел и смотрел, не отводя взгляда, в бородатое лицо - даже когда носок башмака с силой врезался в бок и так трудно было не издать захлебывающийся звук, не сжаться в комок.

 

Наконец тому надоедало мокнуть, и он уходил, скрывался за занавеской в шатре, где был свет, тепло и толпились люди.

 

Тогда Тристан вытягивал ноги - руки были прикованы к обручу, охватывающему шею, вытаскивал ступнями хлеб - перехватывал коленями - быстрее, пока окончательно не размок - и так, держа между коленями, ел, судорожно вытягивая шею, насколько позволял ошейник.

 

Он не знал, зачем делает это. Наверное, он мог бы не есть. Это было бы намного легче и помогло бы избежать столь многих унизительных движений. Он не думал, что они кормили бы его насильно - так, как Ланселота: растянув на земле, руки и ноги прижаты коленями, зубы разомкнуты ножом - запихивая в рот размокший, разломанный хлеб, заливая его водой, зажимая нос, пока не проглотит.

 

Тристан был не так важен, чтобы ему насильно сохранять жизнь.

 

Быть может, именно поэтому он не умирал.

 

Когда-то давно, потеряв свою Изольду, Тристан понял, что его сердце остыло и что с тех пор для него нет разницы, жив он или мертв. Он не хотел жить - но оборотной стороной этого было то, что он не особенно хотел умирать.

 

Он мог выжить - даже раненный, даже в дождь и холод, прикованный к столбу в центре лагеря саксонцев. И был этот хлеб, который поддерживал его жизнь.

 

И было звено в цепи, держашей его, одно слабое звено, которое он дергал и тянул, пока ему не начинало казаться, что сосуды в голове лопнут.

 

Он мог выжить - с ним не сделали ничего ужасного, не покалечили. Сердик был почти снисходителен к нему. Сердик гордился своей добычей - рыцарь, рискнувший вызвать его на бой... пусть даже проигравший.

 

Тристан не мог умереть. Потому что у него была эта возможность - а у Ланселота не было.

 

За занавеской, там, где тепло и свет - и слышны пьяные крики и смех - Тристан знал, что он там. Голый, распростертый на полу, тело настолько покрыто грязью и засохшей кровью, что нагота была последним, что бросалось в глаза. Связанный - всегда, в любой момент, потому что Сердик знал, что стоит только дать ему возможность, малейшую возможность - и он перегрызет им горло... или заставит их убить его.

 

Сердик не желал быть таким милосердным.

 

- Он убил моего сына. Он будет платить за это. И, - под оглушительный смех остальных, - нам не стоит беспокоиться из-за слабого потомства. К счастью, он не может забеременеть.

 

Он не станет кричать, когда очередной член войдет в него, только сожмет зубы. В лице Ланселота не осталось почти ничего из того, что Тристан знал: пламенный взгляд и жестокая улыбка, и холодная ярость, делающая его одновременно прекрасным и пугающим в тот момент, когда он вынимает свои мечи. Его глаза теперь были залиты кровью и гноем - и, наверное, его руки никогда уже не будут служить ему. Для Тристана Сердик проявлял милосердие, со своей странной логикой - временами освобождал то одну руку, то другую, ненадолго, чтобы окончательно не отнялись. Но Ланселота ему нечего было жалеть.

 

- Он сдохнет с членом одного из нас в заднице. Это то, что он заслужил.

 

- А чего заслужил ты?

 

Сердик не был обязан отвечать ему - но отвечал, с улыбкой, искажающей заросшее бородой лицо:

 

- Я получу то, что заслужил, рыцарь.

 

И Тристан чувствовал, что больше, чем стереть эту улыбку с лица Сердика, он хотел только одного: вонзить меч в сердце Сердика и почувствовать горячую кровь на своих руках. Он убивал пиктов почти всю жизнь - и он никогда их не ненавидел. Он никого не ненавидел.

 

От этой ненависти было больно дышать. Эта ненависть заставляла Тристана говорить и делать вещи, которые его холодный рассудок посчитал бы ненужными.

 

- Что ты за чудовище, что делаешь это с ним?

 

- Тебе больно смотреть на это, рыцарь? Ты хочешь заменить его?

 

Он почти не думал над ответом.

 

- Да, я хочу.

 

В тот момент ему казалось, что это было бы легче. Любой из них умер бы за другого, за своего брата и друга. Заменить Ланселота... это было иначе, чем заслонить собой в бою... но Тристан думал, что даже это было бы лучше, чем знать, что они продолжают делать это с ним, снова и снова.

 

- Сожалею, рыцарь. Мы не всегда получаем то, что хотим.

 

В тот день они имели его посреди лагеря, поставив на колени. Так, как они делали это всегда - собрав толпу, под насмешки остальных. Они не могли использовать его рот, никогда этого не делали, так что прошло немало времени, пока все получили то, что хотели. А Тристан смотрел, как Ланселот вздрагивает, когда очередной член входит в него, как кровь течет по его ногам и там, где их ногти царапают его бердра. Волосы Ланселота падали на лицо, закрывая его, и он все время молчал, не издавал ни звука, и это было так страшно.

 

А потом Ланселот поднял голову - и это было еще хуже, потому что Тристан понял, что не может встретить его взгляд.

 

Этой ночью ему снилось, что они свободны. Что они все же выбрались, и он, и Ланселот, ушли, оставляя позади себя горящие шатры и окровавленные трупы саксонцев. И этот сон был таким ярким, что Тристану казалось, будто он мог чувствовать, как Ланселот, обессиленный, но с горящими беспощадным торжеством глазами, стоит рядом с ним, мог почувствовать жар его худого, сильного тела - и запах крови и гари, исходящий от него, почти мог прикоснуться к его мокрым от крови и пота волосам.

 

Они прошли пол-страны, сквозь все опасности, они выжили. И в необъятных глазах Ланселота Тристан видел свое отражение - и ему не нужно было отводить взгляд.

 

А потом они нашли Артура и остальных, и те сперва не узнали их, а потом Артур смотрел на него своим печальным, вечно виноватым взглядом, и его рука лежала в ладони Гвиневеры. И так странно, как это бывает только во сне, Тристан вдруг подумал, что это хорошо, что он не хотел бы, чтобы между Артуром и Ланселотом было так, как было раньше, хотя раньше это никогда не волновало Тристана, раньше ему было все равно...

 

И тогда он проснулся, в залитом рассветным солнцем лагере. Лицо у него было мокрым от слез, а Тристан не плакал даже когда римляне уводили его из дома, не плакал даже когда потерял свою любимую. Из-за задернутого полога не доносилось ни звука - и Тристан не знал, спит ли Ланселот, или его разум не дает ему мгновения покоя, даже когда к его телу не прикасаются.

 

Но самое худшее произошло два дня спустя, когда Тристану снова пришлось смотреть - все, как обычно, им это не надоедало - как они используют Ланселота, один за одним, пока все не кончат. А потом они отвлеклись, отвернулись, и Тристан вдруг увидел, что они забыли, руки Ланселота были связаны спереди, а не за спиной, как обычно - и значит, у него был шанс...

 

Ланселот мог это сделать - он был лучшим бойцом из всех них, смертельно опасным и с оружием, и без. И он мог бы убить хотя бы одного или двух саксонцев, он мог не оставить им другого выбора кроме как убить его.

 

Но он ничего не сделал. Он просто стоял на коленях, дрожа, и его лицо было таким пустым, что казалось мертвым - как будто он не замечал, как у него связаны руки, как будто он забыл об этом.

 

И тогда Тристан узнал, что такое настоящая скорбь, которая больше уже его не покидала.

 

- Хочешь, я сделаю тебе подарок, рыцарь?

 

О, эти подарки Сердика. Как в тот раз, когда он предложил: "Ты можешь взять его сегодня. Или ты, или мои люди."

 

И это был самый трудный выбор в жизни Тристана. Тогда он отказался. Он думал, что это тот выбор, который Ланселот хотел бы, чтобы он сделал. Он не мог унизить его - так. И сколько раз он жалел об этом потом, когда думал, что хотя бы на то короткое время они могли бы быть рядом - он не мог бы сделать это легче, ни словом, ни жестом - но все равно, он был бы рядом с Ланселотом.

 

- Не делай такое выражение лица, рыцарь, я и так весь дрожу. Я просто в настроении сделать тебе приятное. Хочешь поболтать со своим другом?

 

И Ланселот был здесь, руки заломлены за спину, и Тристан видел, как он все еще пытается сопротивляться, когда они растягивают его и приковывают за руки, как его грудь судорожно поднимается - но под грязными черными волосами его глаза ни разу не взглянули на Тристана.

 

- Ну же, где твоя благодарность, рыцарь?

 

Тристан сплюнул, неловко из-за ошейника, но Сердик понял его жест.

 

- Тебе повезло, что я сегодня такой добрый.

 

А затем саксонцы ушли, и они остались наедине - впервые наедине с тех пор, как они попали в плен. Тристан так мечтал об этом, так хотел этого - всего лишь несколько минут, чтобы сказать Ланселоту... сказать что?

 

Что он мог сказать? Что ничего не изменилось и он не стал хуже от того, что с ним сделали? Что он все еще Ланселот, первый рыцарь Артура и его ближайший друг, его любимый? Что в глазах Тристана он все еще герой?

 

Он не мог сказать этого. Не потому, что это было неправдой. Но... Все зашло слишком далеко. И они никогда не вырвутся, никогда не сбегут - и в глазах Ланселота никогда не будет этой пьянящей, торжествующей радости мести.

 

А затем, вместе с дрожью, нужные слова пришли к Тристану, и озарение было болезненным, как пламя, и он знал, что это был выход, это можно было сделать. Его голос сорвался, но он все же произнес это.

 

- Ты можешь откусить себе язык.

 

На мгновение в черных глазах Ланселота не было ничего - и Тристан так страстно хотел взять свои слова обратно, никогда не произносить их - и почти поверил, что это возможно. А потом чудовищная, страшная радость сверкнула в его взгляде, и на мгновение Тристан снова увидел его - своего брата, соратника, прекрасного Ланселота.

 

Ланселот зажмурился - и кровь хлынула у него изо рта.

 

Он не издал ни звука - и Тристан тоже - просто сидел и смотрел, как льется кровь, сильным, непрерывным потоком, и глаза Ланселота были открыты, и теперь он смотрел на Тристана, не отрываясь - и в этом взгляде была благодарность.

 

Потом его взгляд померк, а Тристан все смотрел, даже когда уже знал, что нет ничего, кроме мертвого, оскверненного тела.

 

Скоро вернулись саксонцы, и Сердик смотрел на него бешеными глазами, и Тристан чувствовал брызги его слюны на лице.

 

- Это ты помог ему умереть!

 

- Как бы я мог это сделать? - спросил Тристан и улыбнулся. Он продолжал улыбаться, даже когда удары обрушились на его лицо и ребра, даже когда кровь залила глаза. Он продолжал улыбаться, когда они сняли тело с цепей - и не имело значения, что они сделают с ним.

 

Ланселот был свободен.

 

Тристан потерял сознание под ударами, но перед этим он все же увидел, как лицо Сердика стало одновременно старым и детским - сморщенным, как у обиженного ребенка.

 

- Действительно, как ты мог, рыцарь, - сказал он.

 

А три ночи спустя звено цепи наконец подалось - и Тристан бесшумно поднялся у своего столба. Тот, что любил приходить в сумерках дразнить его, умер первым. А затем Тристан мог уйти. Но он хотел увидеть смертельный страх в глазах Сердика, когда Тристан склонится над его постелью и прижмет нож к его горлу.

 

Он увидел этот страх - и еще неверие, как будто Сердик не хотел принять, что Тристан мог так обмануть его.

 

- То, что ты заслужил, саксонец, - прошептал он.

 

И когда кровь Сердика плеснула ему в лицо, Тристан понял, что неважно, что будет дальше - сумеет ли он вырваться и скольких он убьет до того, как убьют его.

 

Он был счастлив. В этот момент он жил.

 

КОНЕЦ