Juxian Tang
 
Главная страница
Слэш
Яой и оригиналы
[+] Галерея
[+] Дневник
[+] E-mail Juxian
Яой
TRINITY BLOOD, драбблы

Для Iqus: Петр/Паула, гет

Он очарователен. Кружевной, очень открытый и какого-то невероятно насыщенного, сапфирово-голубого цвета. Увидев его в витрине, Паула так и замирает. Опомнись, это не для тебя, говорит она себе. Ты первый заместитель главы департамента инквизиции, тебе нужно думать о другом. А это... главное, чтобы не терло, не выглядывало и было удобно. И никакой романтики. Однако ноги сами заносят ее в магазин, потом в примерочную, и оказывается, что он как раз-таки для нее - как будто специально для нее создан. К тому же, к нему полагаются совершенно восхитительные трусики, и сестра Паула не может устоять.

Интересно, что *он* скажет, думает она. И в ее движениях, когда она раздевается перед Петром (обычно это все происходит быстро и без лишних церемоний) появляется какая-то неожиданная кошачья грация; и хочется смотреть из-под ресниц, и на губах мелькает загадочная улыбка. Паула стоит перед Петром, ожидая его реакции. Конечно, они привыкли друг к другу, сработались за эти годы, словно идеально соответствующие детали единого механизма. И секс - в каком-то смысле это тоже часть работы, помогает снять напряжение.

- Чего? - спрашивает он, когда она не двигается.

- Ничего. Разве ты... не замечаешь?

Он окидывает ее внимательным взглядом, словно опасается, что сейчас обнаружит в ее внешности что-то неприятное, типа выросших рожек. На лице у него написано: "Не люблю неожиданностей".

- Какие-нибудь проблемы?

- Купила себе кое-что, - сдается она. - Видишь?

- А! - у него на лице явное облегчение. - Да уж, на материале они явно сэкономили. Могла бы пластырем заклеить - и то больше прикрывало бы.

Сукин сын! Паула закусывает губу. Ее лицо горит, как будто ее шлепнули, но она ничем, ничем не выдаст своих чувств.

- Да и что с него толку, - довершает свою мысль Петр, - все равно снимать.

- Так точно, - отвечает Паула и с щелчком расстегивает замок лифчика, а потом делает шаг к Петру. В ее глазах холодный, черный гнев, но ее тело привычно отвечает на его прикосновения.

* * *

И чего это на нее нашло, думает Петр, надевая очередной предмет своего сложного облачения. Он может поклясться, что в этот раз с сестрой Паулой что-то было не так. Как будто бес вселился. Вон, губу ему прокусила - он осторожно трогает языком маленькую ранку. Никогда раньше такой не была.

Сестра Паула, его заместитель, надежная - всегда прикроет спину - отличный боец, мастерски владеет оружием, умеет за себя постоять, крепка в вере... Петр знает ее уже много лет, и его все устраивает в ней; в частности, то, что от нее не нужно ждать никаких сюрпризов.

Он почти уверен, что она так же сильно хотела его убить сегодня, как и трахнуть. Как-то это все... слишком сложно.

Он никогда не поймет женщин.

Он поднимает с пола мантию - и под ней обнаруживает забытый комок голубых кружев.

****************************************************************************

Для LGKit: Исаак/Дитрих

- Ты устал.

Он не оборачивается, склоненный профиль кажется выточенным из мрамора. Рука с сигаретой неподвижна, и лишь дымок, вьющийся в воздухе, кажется живым.

- Все читаешь и читаешь. - Еще одна попытка. Ты решаешь не обращать внимания на то, что он не отвечает. Подходишь к нему сзади. Он выглядит таким узким и тонким, что поток его черных волос кажется слишком тяжелым для него - но ты знаешь, что в чем-в чем, а в недостатке силы Исаака не заподозришь.

- Я могу помочь. - В наклоне его головы напряжение и усталость. Ты кладешь ему руки на плечи, впиваешься пальцами, быстро и уверенно, пока он не скинул твои руки. Спустя мгновение он уже этого не сделает - твои опытные пальцы слишком хорошо знают, что нужно, немедленно приносят облегчение.

Он не шевелится под твоими прикосновениями. Только голос.

- Я занят, Дитрих.

- Я знаю. Я не буду мешать.

Ты тоже застываешь, лишь твои пальцы действуют, разминая его плечи.

- Ну вот. До чего ты себя довел. Мускулы как каменные.

Сигарета раздраженно падает в пепельницу - переполненную, он даже забывает избавляться от окурков. Исаак морщится - словно только сейчас ощутил весь уровень дискомфорта. Именно сейчас - когда ты работаешь над ним, изгоняя боль. Забавно; ты усмехаешься. Твой смешок вызывает у него легчайшее движение плечами - незаметное, только твои пальцы могут это уловить.

Теперь он скажет, что ты отвлекаешь его.

- Если тебе больше нечем заняться...

Какой он высокий и тонкий - словно рисунок пером на полях. Аромат сигарет пропитывает его волосы - как будто невидимая вуаль над их непроницаемой чернотой. Его склоненная шея словно надломленный стебель. И длинные тонкие руки, черная ткань униформы и белые перчатки... Ты не можешь устоять, твои пальцы покидают его плечи, путешествуют по его рукам, пробегают до самых кистей, словно привязывают нити.

Из него получилась бы дивная кукла.

- Оставь меня, Дитрих. - Конечно же, он заметил... ты был неосторожен, но оно того стоило. В его голосе едва ощутимая угроза - последнее предупреждение.

Разумеется. Ты не станешь с ним спорить. Ты убираешь руки, задержавшись еще лишь на миг.

- Что, я недостаточно хорош для тебя?

- Прекрати.

Да, ты чувствуешь это в его голосе - его брезгливость, когда ты вот так увлекаешься, не можешь справиться с собой. Он готов использовать тебя для работы, но для остального...

Ты. Недостаточно. Хорош. История твоей жизни. Если бы хоть для кого-то ты был достаточно хорош, хотя бы для своих родителей - может быть, все пошло бы по-другому.

Впрочем, ты же знаешь, что это не так. Ты был достаточно хорош для одной девушки; она считала тебя своим другом. Ты был дорог ей.

Но ты не жалеешь. Эстер не нужна тебе и никогда не была нужна.

Никто не нужен.

****************************************************************************

Для Almenara: Хьюго, Моника (подразумевается Хьюго/Леон)

- Все думаешь о нем?

Над Вансом идет дождь. Стальные струи в темноте - сплошной занавес, за которым не видно почти ничего. Кроме моего собственного лица, отражающегося в стекле. И теперь и ее лица тоже.

Я знал, что она зайдет - недаром она выбрала номера, которые соединены дверью - "в целях безопасности", как она сказала. Я только не знал, с чего она начнет. Ее смешок - низкий, гортанный и неоспоримо сексуальный.

- Он ведь далеко, - говорит она. - И заперт.

Не думаю, что это требует ответа: она указывает на очевидный факт. И напоминать мне об этом не нужно - я никогда и не забывал. Но она делает небольшую паузу, как будто ждет, что я что-то скажу.

- А я здесь, - продолжает она. Ее руки обвивают меня, сцепляются в кольцо. - Живая, - шепчет она. - Теплая.

Ее подбородок упирается мне в плечо. Я чувствую ее грудь - мягкую, вздымающуюся при дыхании.

- Моника, - говорю я. Она красивая женщина, и она на нашей стороне. Мне не хочется говорить ничего, что она могла бы найти неприятным. - Уже поздно.

Ее пальцы перебирают пряди моих волос, словно она заинтригована ощущением.

- Не торопись, Хьюго. Ты ведь не станешь отказываться, даже не зная, каково это будет? Можешь быть уверен, я окажусь куда лучше его.

- Дело совсем не в этом.

- Не поверю, что тебе не хочется разнообразия. Зачем так ограничивать себя? Ты можешь испытать нечто необыкновенное. Ведь с ним у тебя тоже был первый раз - и ты не знал, каким он окажется.

Так оно и было. В первый раз я не знал даже, согласится ли он. И не отшатнется ли от меня, увидев шрамы и те места, где протезы переходят в мои руки. Но ей я об этом не стану рассказывать.

- Глупо упускать момент, - говорит она. - Кто знает, что с нами будет завтра. Мне нравится рисковать. Мне нравится пробовать новое.

Ее голос скорее настойчив, чем соблазнителен. Возможно, для нее это дело чести - выиграть.

- Я знаю, мы друг другу понравимся, - шепчет она, пробегая быстрыми пальцами по моей груди и спускаясь ниже. - У тебя ведь все остальное не искусственное?

Она так стремилась разделить это задание со мной, весь день сегодня как будто ждала...

- Прости, - говорю я, высвобождаясь из ее рук.

Она все еще стоит очень близко, и в ее глазах насмешка.

- Да неужели? Отлично. Как тебе угодно. Если ты предпочитаешь хоронить себя заживо вместо того, чтобы...

Она не знает. Я уже был мертвецом. Когда скользил в крови убитых мной вампиров в Амстердаме. Когда смотрел на слой пыли, покрывающий лицо Ноэль, в превращенной в руины Барселоне. Я точно знаю, когда я перестал быть мертвецом. Когда его жаркая твердая ладонь стиснула мою руку, и его черные глаза поймали мой взгляд.

Спасибо, Хьюго.

Мне кажется, я до сих пор помню это его прикосновение.

Моника поводит плечами.

- Я ошиблась в тебе, - говорит она.

- Вовсе нет, - отвечаю я. - Я настолько же ущербен, каким кажусь.

Она смеется - это холодный, пустой смех. Завтра мы снова будем коллегами, партнерами - все как обычно. Она идет к двери, соединяющей наши номера, и только там оглядывается.

- А если я скажу ему, что мы переспали? Как ты думаешь, он поверит мне?

- Я так сильно обидел тебя? - говорю я. Она замолкает на мгновение, потом улыбается.

- Конечно, нет. Можешь не волноваться, я ничего не скажу... даже если бы что-то и было. Продолжай наслаждаться вашими отношениями. Тем более что вам нечасто это удается.

Она права. Она уходит, а я снова оборачиваюсь к окну. Над Вансом идет дождь.

Леон, я так скучаю по тебе.

****************************************************************************

А это ни для кого, для меня самой: Сет, Сулейман, материнская любовь

Заговорщиков не оплакивают, милая Астарот. Если заговор оканчивается успехом, то его участники становятся победителями, триумфаторами, пока... освобожденные от тирании, они не начинают выкашивать свои собственные ряды. Сочувствие же участникам неудачного сговора опасно граничит с нелояльностью к власти.

Никто не будет проводить ночь, делясь воспоминаниями о нем. Родственники вполне удовлетворены, что я не упразднила титул герцога Тигрисского; и наследник уже имеется... как будто кто-то может заменить его. Ты молчишь, у тебя упрямый и мрачный вид - такой, словно ты скорее откусишь себе язык, чем произнесешь хоть слово в его память. Вот, что наделали его недобрые планы: предательство - это всегда слишком больно, слишком близко. И твой дядя, который играл с тобой, когда ты была ребенком и в которого ты была тайно влюблена - враг, чудовище, мертвец, жертва...

А для меня... "Какой ребенок не любит свою мать?" сказал он. Даже если мать - бессердечное, легкомысленное создание, более увлеченное намечающимся романом мальчишки-подданного и терранки, чем управлением государства... этого он не сказал. Власть не обязана угождать оппозиции - и бунтовщики сами навлекают на себя наказание своими действиями. Но что чувствовать матери, которая довела своих детей до бунта... и погубила их?

Вот только никто не спрашивал, хочу ли я, могу ли я принять на себя эту роль... хватает ли мне сил. Долгая жизнь и умение обращаться в машину для убийств не означают мудрости, особенно когда навсегда сохраняешь внешность полу-ребенка.

Впрочем, у меня есть и еще кое-что, что помогает мне справиться: избирательная память. Сейчас я помню все: его кольцо, направленное на меня - способ самоубийства, верный и снимающий вину с того, кто помог ему в этом. Ты даже ничего не поняла, моя Астарот - или не хочешь понимать... так легче. Но я понимаю и помню: обиду в его глазах, не ненависть, а обиду, словно я виновата перед ним, и он готов мне об этом напомнить, пусть даже своей смертью. Готов умереть... лишь бы сделать мне больно. Потому что только так доказывают свою ценность равнодушным матерям.

Пока я помню об этом, но я постараюсь забыть. Я хорошо умею забывать - оставлять за спиной то, чего не могут выдержать хрупкие плечи маленькой девочки. То, что может омрачить ее безмятежный взгляд. Я начну забывать сразу, как только эта ночь пройдет.

А сейчас я прощаюсь с моим мальчиком. Конечно, он никогда этого не узнает... но он все-таки сделал мне больно.

****************************************************************************

Для Kiriyama: Хьюго в Амстердаме, жестокость

- Что делает человек?

- Ждет казни. Мы заперли его, как вы и приказали, господин.

- Он молится?

- Трудно сказать. Он стоит на коленях - учитывая, что мы приковали его в этой позе.

- Он сопротивлялся?

- Нет. Как ни странно. Мы боялись, что он может - даже несмотря на то, что мы поставили его подчинение условием сохранения жизни для девчонки.

- Хорошо. Я взгляну на него.

Ватиканский пес действительно на коленях - руки, соединенные тяжелой цепью, заведены за голову и прикованы к стене. Без своей мантии он даже вовсе не похож на священника, скорее на наемника или убийцу. Сеть шрамов покрывает его тело. И он не весь из плоти и крови - ясно видно, как его руки переходят в совершенные механизмы, которые выглядят почти как настоящие - но не совсем. Крестик, свисающий на его груди, кажется неуместным.

Его лицо склонено, светлые волосы полузакрывают лицо. Он осмеливается даже не поднять головы, когда Карел приближается к нему. Словно действительно погружен в размышления и не желает отвлекаться.

- Думаешь о том, как спастись, человек? Не трать зря время - тебе не удастся.

- А ты пришел позлорадствовать? Да, вот на это стоит потратить время.

Он говорит так, словно ему смертельно скучно - ровным, безжизненным тоном. Никто не смеет так говорить с Карелом. Особенно тот, чья жизнь не стоит и ломанного цента.

Удар. И блеск глаз - зеленое пламя - как будто пленнику только сейчас становится немного интересно. И уголок рта чуть кривится - в усмешке.

- Не бейте его, господин, - пищит карлик. - Он будет недостаточно декоративно смотреться на арене.

- Что мне за дело, как он будет смотреться! Когда волк займется им, он быстро станет кровавыми ошметками.

Проклятый убийца снова чуть улыбается. Как будто Карел сказал что-то, доставляющее ему удовольствие.

- Слышал меня, человек? Интересно, спасет ли тебя твой Бог. Почему-то я в этом сомневаюсь.

- Я тоже, - отвечает пленник. Сходиться с ним во мнениях хоть в чем-то совсем не нравится Карелу.

- Ты еще и лжец. Носишь крест и не веришь в Бога.

Несколько мгновений человек не отвечает, словно разговор наскучил ему. Потом все же говорит.

- Я не верю, что Бог помогает убийцам.

- Ага! Значит, ты признаешь свою вину! За то, что убил моего брата!

- Конечно, - отвечает тот. - Конечно, я убил его.

- И ты за это умрешь!

- На твоем месте, - говорит человек медленно, словно обдумывая каждое слово, - я бы сделал то же самое.

И это Карелу совсем не нравится.

- Мне не нужно твоего разрешения, жалкий терранин! А у тебя нет права выбирать!

Зеленые глаза из-под светлых прядей смотрят мимо него - будто Карела здесь нет или он совершенно не имеет значения; случайно затесался в спор, который ведется между этим человеком и... чем-то еще.

- Покормите волка, - приказывает Карел. - Я не хочу, чтобы все слишком быстро закончилось.

Он подходит к человеку, поднимает его голову за волосы, смотрит в это лицо безупречной красоты. В этом есть что-то неестественное - такие правильные черты и такой холод. В нем совсем нет милосердия: не только к другим - в конце концов, что Петер сделал кроме того, что немножко грубо пригласил девчонку - но и к себе.

- Ты умрешь сегодня, - говорит Карел.

И зеленые глаза загораются - неистовой, пугающей, почти безумной радостью. Снова улыбка искривляет губы - и голос падает почти до шепота, когда Хьюго де Ватто отвечает:

- Да. Убей меня, если сможешь.

**********************************************************************

Для Mor-Rigan: Исаак/Уильям, яой

Как ты мог пасть так низко! Это постыдно - то, что ты делаешь. В тайном романе всегда есть что-то, что вызывает брезгливость. Порочная страсть. Обман и измена. Секс, который граничит с безумием и от которого невозможно отказаться. Думал ли ты, Уильям Уолтер Вордсворт, что когда-нибудь с тобой может случиться такое?

На коленях, на полу лаборатории - твои пальцы нетерпеливо расстегивают его ширинку - а он не помогает, он только дает тебе возможность получить то, чего ты так хочешь. И твой рот жадно находит его член, и дрожь пробегает по твоему телу - от унижения... и от радости, потому что ты так долго ждал этого.

Ты никогда не скажешь ему "нет".

Ты слышишь легкий, удовлетворенный вздох, когда ты берешь в рот член Исаака. А твои руки обвиваются вокруг узких бедер, ладони чувствуют твердые мускулы ног - и ты впитываешь эти ощущения, этот запах и вкус. Никогда раньше ты не знал, что другой человек - мужчина - сможет так возбуждать тебя. Как твоя невеста, которую ты любишь и которую сейчас обманываешь, никогда не возбуждала.

Рука Исаака, тонкие сильные пальцы, вплетаются в твои короткие волосы, подтягивая ближе. И ты рад подчиняться, ты стараешься, давишься, но впускаешь его глубже. Потому что он так хочет. Ты цепляешься за ткань его брюк - с отчаянием утопающего. Или как будто этим ты пытаешься удержать его.

Что он делает с тобой... что ты сам сделал с собой, Уильям?

Ты сошел с ума - вот так все просто. Он свел тебя с ума. Будь ты умнее, ты бы заметил, как это происходило - и, глядишь, сумел бы остановиться. Но ты не заметил, ты дал болезни проникнуть в кровь, пронизать мускулы, кости и нервы. Его блестящий ум. Его знания. Его жгучая и холодная ирония. Его дерзкие гипотезы. Его жадность ко всему новому. Его стремление к риску. Тебе казалось, что у тебя никогда не было и не может быть лучшего партнера.

А еще... Его тонкая, гибкая фигура. Его быстрые пальцы, движущиеся с паучьей ловкостью. Его ослепительно белая кожа - и черный шелк волос, обрамляющих узкое лицо. Его яркие глаза и насмешливый рот - будто кинжальный порез.

Ты помнишь, как он стоит перед распахнутым окном, в дождь, и косые струи ударяют ему в лицо, в раскинутые руки, ткань тонкой рубашки намокает. И весь он - как застывший танец. Ты замираешь, глядя на него.

А потом Исаак оборачивается, усмехается - и ты понимаешь, что он знал, что ты смотришь на него, может быть, позировал специально для тебя. Но это уже не имеет никакого значения. Он подходит к тебе и целует тебя, и тебе кажется, что ты умрешь, если он это сделает. Или умрешь, если не сделает.

Если бы твоя невеста знала... Иногда тебе почти хочется, чтобы она узнала, несмотря на боль, которую это причинит ей, на твой позор, на скандал, который разразится. Но это все-таки положило бы конец... а сам ты не способен на это. Вы ведь даже не делаете из этого особого секрета, любой может войти в лабораторию: толкни дверь, и задвижка слетит... тогда тебе удастся прекратить все. Ты боишься этого и хочешь.

Но пока она ничего не знает. Никто не знает. Никто не заходит. И ты чувствуешь, как горячее солоноватое семя Исаака заполняет твой рот. Ты глотаешь его... и тебе это нравится.

И тебе нравится, когда он поднимает тебя с колен, почти небрежно его прохладная рука проскальзывает тебе в штаны; два-три движения - и все кончено. И он слизывает твое семя со своих тонких пальцев, и тебе кажется, что у тебя сейчас, сразу, опять встанет.

- Ты знаешь, какая идея мне пришла в голову? - говорит он и наклоняется к тебе так интимно, словно собирается сказать что-то непристойное. Но это так - его идея почти непристойна - рискованная, безумная, самоубийственная.

- Ты сошел с ума, Батлер, - говоришь ты. Исаак смеется.

- Правда, Вордсворт? Подумай еще раз.

Ты не хочешь думать - но ты знаешь, что есть очень мало вещей, в которых ты можешь отказать ему. Особенно в том, чего тебе самому хочется.

***********************************************************************

Для Modo: Леон, война

От прошлой жизни остались только фотографии. Наверное, в итоге это единственное, что всегда остается. Прямоугольники плотной бумаги, на которых они - сперва вдвоем, потом втроем. Вот он перед отправкой в Марокко, потом в отпуске по ранению, вот на каком-то приеме, где он очевидно скучает. Она... иногда ему кажется, что он больше не может видеть ее такой, какой она была в то время, даже на фотографиях - веселая, красивая, модно одетая, счастливая. Словно это все не имеет значения. А важно лишь одно: на одних снимках в ее лице еще нет этого кошмарного налета безумия, она выглядит такой восхитительно нормальной. А вот - кошачьи глаза расширены и них появляется лихорадочный, голодный блеск, которого со временем станет больше и больше, пока нормальность не уступит ему место полностью. Он ничего не замечал. Фана требовала внимания, была центром его мира - и ему казалось, что для его жены это тоже так. Он не видел, что ей самой нужна помощь.

Конечно, он сам во всем виноват. Он заплатил за свою невнимательность, свою неосторожность. Хочешь мира - готовься к войне. Ему ли не знать, что война имеет тенденцию входить в любой дом, не спрашивая разрешения и не предупреждая. Но ему казалось, что война осталась там, в Марокко, в другой стране, под другим солнцем, вместе со смертью, усталостью и решениями, которые никогда не бывают стопроцентно верными.

Он никогда не думал, что его собственный дом станет полем боя. Наверное, страшнее всего, когда твой дом не только перестает быть крепостью... когда ты воюешь внутри него.

А теперь у него и вовсе дома нет. Есть то, что Леон называет "курортом". И в каком-то смысле одиночество камеры - именно то, что ему нужно.

Из всех фотографий он оставляет одну. Не жены, а Фаны - вкладывает ее в медальон. Это означает для него прощание с воспоминаниями и начало новой жизни.

Новой жизни, в которой ему потребуется все его упрямство, чтобы верить, что он сможет отработать свой срок в обозримом будущем - и вернуться к дочери, пока он ей еще нужен. И что Фана его не подведет и справится с болезнью.

И когда это произойдет, война закончится.

********************************************************************

Для toltley: Абель, Йон, скептицизм

- Я не буду мешать.

Конечно же, он будет. Он что, забыл, что он вампир, а здесь нет стены, которая бы отфильтровывала ультрафиолет? Это значит, что у нас не будет достаточной свободы передвижения, мы сможем путешествовать только ночью.

Йон яростно сверкает глазами, выставляет вперед подбородок. Это не производит на меня особого впечатления - мне не до идеалистических выходок мальчишки-романтика.

Но ведь он не отстанет, я это знаю. Он будет рисковать жизнью, прятаться в тени, получать ожоги - но будет тащиться за мной, как уже это делал. Странно, что я могу быть так уверен в этом - я всегда считал, что недостаточно хорошо понимаю людей. Ну, людей или вампиров, какая разница. Я не знаю *их*. Я мог притворяться, что мне комфортно с ними, и вести себя так, чтобы выглядеть безопасным для них, но я-то знаю... Себя не обманешь. Я чужой. Другой.

Впрочем, если Йон так уж хочет - пусть будет так. У меня нет времени с ним спорить, и я не хочу отвлекаться на сомнения по такому поводу. Мне нужны силы на нечто куда более важное.

Убить *его*. Каина. Любой ценой.

А может, Йон сам уйдет, когда поймет, что все совсем не так, как ему казалось.

Не знаю, что он там себе напридумывал, когда разыскивал меня. У него слегка ошарашенный вид. Конечно, он искал отца Найтроуда, недотепу и сладкоежку. Но сейчас я не могу заставить себя играть эту роль. Позднее, может быть, я снова стану тем, к кому он привык...

Хотя он должен бы помнить, что я могу быть и другим - как будто я не высасывал его кровь, когда он раненый лежал на земле. Впрочем, кажется, он был без сознания, он может и не знать. Ничего - придет время, и он увидит.

Ему уже и сейчас тяжело. И все-таки, когда я спрашиваю его, почему он не оставит меня в покое, он упрямо отвечает:

- Я не предаю друзей.

- А я твой друг?

В его глазах мелькает смятение; когда-то он уже принимал за друга того, для кого дружба вовсе не была так уж священна. Мгновение мне кажется, что он сейчас уступит и уйдет.

- Я считаю вас своим другом, отец Найтроуд.

А в гостинице он бросается к стеллажу с газетами - и после долго держит одну из них на коленях, не читая. Фотография... "Ее величество королева Англии приняла посла Империи графиню Киевскую..." Лицо Эстер на фото - нежное, как цветок, серьезное и печальное.

- Ты тоже мог бы быть там. Ты должен был быть там - тебя же послали к ней вместе с Астой. Почему же ты не с ней?

Он откладывает газету, и глаза его блестят, как будто в них слезы, которые никогда не прольются.

- Потому что она может без меня обойтись.

Похоже, он думает, что *я* - не могу. Я не успеваю этого сказать, да мне и не нужно - он все понимает без слов. Его лицо вспыхивает.

- Это не только ваше дело, отец Найтроуд. Они убили и моего друга.

Точнее, тот сам хорошенько постарался, чтобы навлечь на себя смерть.

- Я подвел его, - говорит Йон. - Не пришел на помощь, когда был ему нужен. Но я мог допустить это только один раз. Второй раз, - говорит он, глядя на меня, - я друга не потеряю.

*******************************************************************

Для alena1405: Петр/Йон, яой

"Я не буду больше предаваться с ним греху..."

Солнце заливает двор, но здесь, под каменными сводами, всегда прохладно, сыро и полутемно. Петр в очередной раз тыкает пером в старинную чернильницу. Чернила брызгают из-под пера и заливают бумагу, все пальцы уже в фиолетовых пятнах. Он мог бы выбрать менее маркий способ, конечно - но он нарочно так решил. Его руки, привыкшие к "Скримеру", плохо справляются с пером. А смысл епитимьи, наложенной им на самого себя, именно в том, чтобы было трудно.

"Я больше не буду делить с ним постель..."

Петр едва может поверить, что до такого дошло - что ему приходится писать вот такое. И кто его до этого довел? Мальчишка, вампир, безбожник. Петр начал с того, что собирался прикончить его - и сделал бы это, не вмешайся Абель Найтроуд, любитель совать нос не в свое дело. И вот теперь... Петру приходится расплачиваться.

Ну да, сперва оказалось, что мальчишку нужно не убивать, а защищать, потому что он посланник Императрицы к герцогине Миланской. Но вот в какой момент Петр понял, что делает это не по велению долга, а потому... потому что действительно хочет его защитить? Когда он смотрел на мальчишку, съежившегося на дне катера под лучами солнца? Или когда тащил его на себе - почти невесомого? Или закрывал его собой?

Можно было бы сказать, что Петру просто стало жалко вложенных в его защиту сил, если бы...

Если бы несколько месяцев спустя Йон Фортуна не объявился бы в Ватикане, в роли официального посланника. И защищать его уже не нужно было... однако самоуверенный вампирчик с вечно грустными глазами имел наглость вести себя с Петром так, словно они практически друзья.

"Я больше не буду делать с ним это..."

Лист исписанной сверху до низу бумаги падает на пол, а Петр берет следующий. И в этот короткий промежуток, когда все его усилия не направлены на то, чтобы аккуратно вывести очередную фразу, он успевает вспомнить: широко распахнутые глаза, тонкие руки, обвивающие его шею... Йон казался таким хрупким, что Петр никогда бы не решился...

Но дерзкие глаза усмехаются ему совсем по-взрослому.

- Не бойся. Ты меня не сломаешь.

Он никогда не думал, что Йон может быть таким. Одновременно вихрь и обволакивающий туман. Способный ни в чем не уступить Петру. По ночам, когда Йон с ним, Петру не удается вспомнить, каким греховным делом он занимается. Раскаяние приходит утром.

"Я больше не допущу отношений с ним..."

- Что ты делаешь?

Шаги такие легкие, что Петр даже не слышал их, пока они совсем не приблизились. Йон стоит в тени, в той части комнаты, куда не достигает солнце, а темный плед закрывает его плечи и голову, как плащ.

Этого еще не хватало. Петр тянется за листками, но маленькая рука оказывается быстрее. Глаза мальчишки опасно суживаются, скользя по строчкам.

- Интересно. А *его* мнение по этому поводу ты спросил?

Каким-то образом при своем совсем невеликом росте он умудряется смотреть на Петра сверху вниз. И это высокомерие, смешанное с его уязвимостью и с памятью о том, как страстно он отдавался Петру этой ночью, опьяняет.

Петр вздыхает и виновато смотрит на него.

- Вот именно, - говорит Йон и разрывает исписанные листки на мелкие клочья.

**************************************************************************

И наконец...

ИСКУШЕНИЕ БРАТА ПЕТРА

Он не мог молиться. Стоял на коленях на каменном полу перед алтарем уже почти час, но слова, так хорошо знакомые с детства, не шли в голову. Брат Петр судорожно стиснул руки, опустил голову, вновь попытался: "Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum…"

Это было немыслимо! Ему казалось, что никогда раньше он не видел ничего сравнимого с этой красотой. О, конечно же, она была творением Божьим, иначе и быть не могло, хотя брат Петр и знал, что его собраться по ордену в далекие времена сжигали таких, как она, на кострах. Но когда он смотрел на это дивное создание, он знал твердо, без тени сомнения, что такое совершенство не может быть греховным.

Если бы только соблазн не затмевал его рассудок... Он пытался не смотреть, пытался погрузить себя в привычное сосредоточенное состояние, необходимое для молитвы - но чудесный образ неудержимо тянул его к себе.

Прикоснуться к этому восхитительному телу! Провести ладонью по гибкой спине... заглянуть в бездонные зеленые глаза, словно обладающие сокровенным знанием о самых тайных желаниях человека... Брат Петр изнемогал. А она, сама невинность и олицетворение искуса, казалось, нарочно дразнила его, принимая обольстительные позы. Она казалась то задумчивой, то игривой, то тщеславно поглощенной своей внешностью... то бросала на него короткий, загадочный взор... но в любой момент она была слишком, слишком прекрасна.

Сложив руки в молитве, брат Петр глухо застонал. Нет, он устоит, устоит во что бы то ни стало, он не поддастся желанию, пусть даже это видение маячит перед ним хоть целый день.

* * *

Черная кошечка с белой грудкой и розовым носом на подоконнике часовни вытянула лапку и принялась старательно вылизывать языком подушечки пальцев. Глупый, большой, дурно пахнущий человек там, внизу, все никак не решался подойти к ней и почесать за ушком. Он хотел этого, она знала, видела, как он не может отвести от него взгляда. Ей было хорошо известно, что это значило: сейчас ее будут гладить, ласкать, называть бессмысленными нежными именами, восхищаться ее красотой (совершенно заслуженно, разумеется). До глупого человека плохо доходило, как ему повезло, что на этот раз она готова снизойти до его ласк. Она даже помурлыкает ему, великодушно решила она. Светило солнце, подоконник нагревался, и ей было хорошо. Она прикрыла глаза. Он все еще делал какие-то смешные телодвижения и что-то бормотал, но она знала - он придет.

Она была неотразима.
[+] Back