СЛУЧАЙНАЯ ВСТРЕЧА

Люди такие несовершенные. Это раздражает.

Вот этот стоит на краю тротуара и явно собирается перебежать дорогу там, где нет ни светофора, ни пешеходного перехода. Или не собирается? Дан немного сбрасывает скорость, у идиотов есть манера устремляться прямо под колеса "близко идущего транспорта". Но человек не двигается, просто стоит, вздрагивая и пряча лицо от ветра. Темные волосы мелкими кучеряшками собраны в пушистый хвост, и их тоже треплет ветер.

По волосам Дан его и узнает. А еще по странной манере держаться прямо и в то же время неловко, как будто он не знает, что делать со своими слишком длинными руками и ногами.

Вот и сейчас, руки Никиты Козлова прижаты к груди, правая словно баюкает левую.

Дан не видел его уже пару месяцев. С тех пор, как закончили запись. На концертах, где они пересекались со "Стрельцами", уже пел другой. Ходили разные слухи о причинах того, почему Козлова уволили - в основном, не слишком лестные для Никиты. Говорили, что он напрашивался, что Генка и так слишком долго его терпел, возился с ним... что с Ником невозможно ужиться, он подводил группу, пропускал репетиции и вообще слишком много о себе воображал...

Если бы не это... У Дана дела, а Москва - не тот город, где предлагают "давай подвезу" случайно встреченному знакомому. Но Дану никогда не нравились ситуации, когда во всем считают виноватым кого-то одного. Еще в пионерском лагере он демонстративно дружил с пацаном, который воровал, и с другим, который ночью писался в постель - и его авторитет был так велик, что и остальные начали с ними водиться.

К тому же, если действительно, как говорят, проблемы со "Стрельцами" начались после того, как Козлик спел у Дана и стал смотреть на свою постоянную группу свысока, то...

Дан тормозит и подает машину назад, благо, что ситуация на дороге позволяет. Нагибается через сидение, опускает стекло. Ну вот, Никеша даже не соизволил на него посмотреть. По-прежнему стоит, обнимая себя, и поддерживает левую руку.

- Никита!

- А?

Вот это привлекает его внимание. Темные глаза на белом лице упираются в Дана. Темные? У Ника светло-серые глаза, на фотографиях со вспышкой получается кошмар. И только мгновение спустя Дан понимает, что глаза кажутся почти черными от расширенных зрачков.

И от безнадежности, глядящей на него из этих глаз.

Давно он не видел такого обнаженного отчаяния. Это как толчок в грудь, и не приятный. Пожалуй, Дан успевает пожалеть, что остановился.

Никому не нужны чужие проблемы. Тем более, проблемы чужого человека. Тем более, такого сложного, как Никита Козлов. Но уже поздно, да?

Несколько секунд Никита моргает, словно ему требуется время, чтобы опознать Дана. Или просто сообразить, где он находится.

Наркотики? Кто-то что-то говорил, что у Никиты были с этим проблемы, а впрочем, о ком такое не говорят... Но тогда зрачки обычно как булавочные головки, разве нет?

Все-таки как же хреново он выглядит, автоматически отмечает Дан. На лице один нос остался, щеки запали, глаза в воспаленных кругах. Но улыбается - этой своей как будто всегда немного смущенной улыбкой - которая обычно меняет и освещает лицо Ника. Забавно, Дан не думал, что помнит об этом. Правда, сейчас улыбка выглядит довольно вымученной.

- О, Данил...

- Куда тебе? - самое главное, что ему совсем не хочется этого спрашивать - но почему-то он спрашивает.

- Мне... - и замешательство в глазах, словно вопрос такой, на который сходу не ответишь.

А может быть, и не ответишь. Дан понимает, что это означает - всегда был сообразительным, даже себе во вред. И всегда не умел вовремя останавливаться.

- Садись, подвезу.

Неожиданно Никита мотает головой. Несколько прядей выбиваются из-под резинки, удерживающей волосы.

- Нет, спасибо. Я тут сам...

Дан смотрит на белые пальцы, унизанные кольцами, вцепившиеся в рукава кожаной куртки... и видит, что руки у Ника дрожат. Да его всего трясет. Ветер пронизывающий, и правда.

Проезжающие машины недовольно бибикают.

- Полезай же.

И этот раздраженный тон действует, Никита покорно открывает дверь и садится. Дан двигается с места, одновременно включая печку. Ему самому редко бывает холодно, он даже зимой печкой почти не пользуется.

- Так тебе все-таки куда?

Пауза.

- Ну, до метро довези.

- До какого?

- Без разницы.

Разумеется, это Дану и стоит сделать. Именно то, что Никита сказал. До метро - до ближайшего. А дальше тот сам. Ножками, сам, Дан ему не нянька, доберется куда он там собирался. Если ему вообще есть куда добираться.

- Ты как? - спрашивает он. Потому что принято спрашивать. Потому что принято выслушивать сдержанный ответ - от одного почти чужого человека другому: "Помаленьку". Или: "Все нормально". Разве не так все отвечают?

- Я в порядке, - отвечает Никита и замолкает. Дан ожидал, что он что-то добавит на тему, как у него все здорово, например, расскажет о своем "сольном творчестве", разве не такова официальная причина его ухода из "Стрельцов"... или о том, во сколько групп его пригласили петь. Ведь перед друг другом принято выглядеть успешными.

В ответ на молчание Дан бросает на него косой взгляд. В машине уже потеплело, а Никита все так же кутается в куртку и обнимает свою руку. Смотрит прямо перед собой, длинные ресницы едва вздрагивают.

- Я слышал, ты у Васильева будешь петь?

Какие-то такие разговоры ходили - что Вася ищет вокалиста, что Никиту видели с ним...

Мимо. Тишина вдруг становится почти звенящий.

- Не буду.

Это что-то новенькое. Дан не знал, впрочем, он же не следит за всеми новостями.

- Не повезло, - коротко говорит он.

- Я в порядке.

Ну конечно, ты в порядке. Потому что вокалисты с дурным характером и проблемами с голосом, на которые не устает намекать руководитель его бывшей группы, нужны просто нарасхват.

Паршиво, что Вася его не взял, внезапно думает Дан. Хотя конечно, Вася что, мазохист? Будет на себя лишние проблемы навешивать?

Насчет проблем с голосом - Дан этого не заметил, честно сказать. Но с Ником было нелегко, вспоминает он. Упрямый, самолюбивый и не очень охотно слушающий, что ему делать. И все же, иногда им вместе удавалось... иногда были моменты, когда голос Ника творил чудо, взлетал над студией. Наверное, это Дана и привлекало в его голосе. Не просто красивый вокал... а способность раствориться в музыке, передать и страдание, и нежность... Дан никогда не верил в то, что вокалисту нужен какой-то особый жизненный опыт, чтобы вкладывать его в песни. Просто у Никеши была к этому способность. Но ведь была же!

Жаль. Жаль, что он больше не будет петь стрельцовские песни. Этот надрыв в голосе Никеши - словно он всегда поет на пределе, - как нельзя лучше подходил истеричной музыке "Стрельцов". Новый мальчик... мальчик поет технически чисто, но по эмоциям не тянет.

Жаль, да? А кто виноват? Сам Никита во всем и виноват, сам свои делишки пусть и разгребает, ему-то, Дану, что до этого?

И эта мысль полна такого раздражения, что Дан неожиданно понимает: ему есть *что*. И если он сейчас высадит этого Козлика разнесчастного у ближайшего метро, то потом будет себя чувствовать полным скотом.

А ему не хочется чувствовать себя скотом. Особенно если этого можно избежать.

- Так тебе все равно куда?

Никита апатично пожимает плечами, словно не вполне врубившись в вопрос. Дан тоже пожимает плечами и перестраивается в правый ряд.

Дома у него сейчас никого. Ну да, это, конечно, повод, чтобы привести гостя, язвительно напоминает он самому себе. Но манера звать к себе домой друзей и случайных знакомых у него с детства. Так же, как и вера в то, что дома и стены помогают. Кому помогают? Тогда, может быть, стоило бы отвезти Никиту к тому домой... но вряд ли он этого хочет, иначе бы сказал.

Никита включается обратно в действительность только через минут пятнадцать.

- Это мы где едем?

- Ко мне, - ворчливо заявляет Дан. И углом глаза замечает, как Никита замирает.

- Зачем?

- Ты же сказал, что тебе все равно.

- Останови, я выйду.

- Ну уж нет. - Дан улыбается жесткой, зубастой улыбкой. - Ты сказал, что тебе все равно.

Никита смотрит на него каким-то затуманенным взглядом, откинув голову на сидение смотрит почти с отчаянием, а потом что-то в его глазах подается. Дан вдруг понимает, что он просто слишком измучен, чтобы спорить.

Это чего, Васин отказ его так доконал? Или там другие заморочки, такие, о которых Дану, возможно, лучше не знать?

Никита закрывает глаза. И до конца пути не открывает.

Квартира пустая - родных отправил в Египет - и все уже начало приобретать слегка холостяцкий вид. Дан снует по комнатам, распахивает окна и снова захлопывает их, когда порыв ветра врывается в комнату и едва не сносит вазу, подарок тещи. Трубку он прижимает к уху плечом, оставляет на автоответчике на репетиционной базе сообщение, что заедет завтра. Заглядывает в холодильник.

- Ты есть хочешь? Да раздевайся же ты, чего застыл в коридоре?

Не только застыл, но и как будто не знает, как он здесь оказался, отмечает Дан. И снова Ник на мгновение выходит из своего заторможенного состояния, чтобы старательно улыбнуться.

- Хочу.

- Куртку снимай. Проходи на кухню. Я сейчас чего-нибудь соображу.

Блюда под названием "как же жрать хочется", иначе именуемое яичницей. Дан умеет и любит готовить, но сейчас не очень подходящий момент для кулинарных изысков.

- Пепельница.

Две бутылки пива на стол, ледяные. Никита косится на них. С курткой он так и не расстался.

- Ты не болен? Чего тебя знобит-то так?

И не успев себя остановить, Дан привычным жестом - как проверял бы лоб у сына - касается открытого лба Никиты. И тут одновременно происходят еще две вещи, к которым Дан не готов. Никита тянется к этому прикосновению. Словно что-то в нем так устало быть скрученным в пружину, что достаточно даже такой мимолетной ласки, чтобы он раскрылся навстречу ей.

Конечно, он тут же сдерживает себя, чуть отклоняется - но поздно, Дан успел это заметить.

А еще лоб у него весь горит.

- Да у тебя температура! Вирус какой-то подцепил?

- Я в порядке. - Он третий раз это повторяет. Это уже становится смешно.

- Сейчас градусник дам.

- Да не надо же! - Вид у Никеши смущенный, может быть, от того, что он понял, что Дан заметил его невольную реакцию, а может быть, просто от неловкости всей ситуации. - Я просто... татуировку сделал. Воспалилась немного.

Дан тут же вспоминает, как Никита поддерживал левую руку - словно укачивал ее, успокаивая боль. Он усмехается.

- Надеюсь, она того стоила. Твоих мучений.

Усмешка Никиты выходит такой же невеселой.

- Стоила.

- Покажи?

Дан произносит это небрежно, отворачиваясь к плите, чтобы высыпать в яйца тертый сыр. И он вполне готов к тому, что Ник проигнорирует его вопрос - кажется, он начинает понемногу привыкать к тому, что не знает, чего от того ждать.

И не поворачивается еще несколько секунд после того, как слышит шорох. А когда поворачивается, то Никита уже снял куртку. Под курткой черная майка, левый рукав закатан до плеча. Дан морщится, когда видит это зрелище - после такого еще яичница в рот не полезет.

Вся левая рука выше локтя покраснела и распухла. И татуировка выглядит ужасно - какой-то грубый орнамент. В общем, если бы Никита вздумал участвовать в конкурсе на самые безобразные татуировки, он вполне бы имел шансы. Чего стоит один этот его зверь на правом предплечье. А ведь Дан помнит, что левая рука у Никиты была чистая, от плеча до кисти, он это видел во время фотосессии... внезапно он вспоминает, как они позировали для буклета, курили, обнимались и смеялись... у них тогда было такое состояние - почти эйфории - от того, что работа сделана, и сделана отлично - они себя чувствовали победителями...

Долгая пауза, после которой Дан произносит:

- Выглядит отвратительно.

И странно, Никита на это улыбается, но на этот раз улыбка выглядит почти искренней.

- Я знаю, - отвечает он.

А потом под его взглядом Дан убирает одну бутылку пива, достает из шкафчика таблетки и наливает в стакан воду.

- Примешь две - после еды.

Яичница получилась на славу - о чем Дан и сообщает, ведь себя не похвалишь - никто не похвалит. Никита не спорит. Они оба закуривают, и их руки сталкиваются над пепельницей.

Неожиданно оказывается, что можно говорить. Об альбоме, например, совместная работа - отличный источник тем для разговора, и они оба обсуждают, что получилось, а что нет, вспоминают всякие забавные моменты, Дан рассказывает пару историй. Они говорят о планах Дана, его группе, о других - обо всем, чего можно касаться, обходя острые углы. Все почти нормально - как могут говорить двое обычных знакомых, случайных знакомых.

Только Дан не может забыть, почему Никита оказался на его кухне. И не может отбросить мысль, что когда разговор закончится, все будет съедено, а чай выпит, и они пойдут каждый своей дорогой... одному из них по-прежнему будет некуда идти. И это не исправишь яичницей и парой таблеток обезболивающего.

Да и почему именно он, Дан, должен тут что-то исправлять? Просто потому, что случайно встретил Никешу на улице?

Или потому, что до сих пор помнит, как его сердце иногда словно проваливалось в пропасть, когда он слышал, как Никита поет - поет именно так, как Дан мечтал, чтобы звучали его песни? Ну да, талантливый, но мало ли талантливых, вон Генка откопал юное дарованье, а Никита уже и не юный-то.

Еще одна сигарета, и Никита вдруг встает.

- Спасибо тебе.

И странно, только что размышлявший на тему, сколько они могут вот так сидеть и что потом, Дан вдруг ощущает разочарование.

- Ты уже, что ли?

- У меня урок в шесть, - говорит Никита, бросая взгляд на часы-кошку на холодильнике.

- А, - вспоминает Дан. Он об этом слышал - что Никита дает уроки вокала. - Я тебя отвезу.

- Не надо, - говорит Никита, и это звучит странно мягко и в то же время в его голосе больше уверенности, чем, возможно, за весь сегодняшний день. И опять. - Спасибо тебе.

- Ну поблагодари еще раз. Яйца, они, знаешь ли, нынче дороги. (Никита улыбается в ответ.) Я тебя подвезу, - твердо говорит Дан. - До метро.

Они обуваются в тесной прихожей, Дан видит, как Никита морщится, натягивая куртку на распухшую руку. Дан хлопает себя по карманам, проверяя, все ли взял - ключи от дома, ключи от машины, мобильник...

А потом он поворачивается - и внезапно чувствует ладони Никиты на своих плечах. И Никита наклоняется к нему - так, что кудряшки задевают лоб Дана. Они упругие, как маленькие проволочки... а он ведь всегда хотел узнать, какие они на ощупь, иногда даже думал потрогать, как бы случайно...

И лицо Никиты, неправильное, но завораживающее, очень близко - а его рот прижимается ко рту Дана, быстро, ловко и умело, язык раздвигает губы, проникает внутрь. И этот поцелуй жаркий и уверенный, и Никита держит Дана тоже уверенно - не насильно, но и не давая ему отстраниться, и очень удобно, так, что Дану почти что кажется естественным находиться в его объятиях. Словно он всегда этого хотел.

И поцелуй тоже... как будто именно этого Дан ждал, настолько все получается хорошо и правильно. Но он ведь не ждал, что за чушь. И все-таки он не может оттолкнуть Ника, не может прекратить этого... даже если он не уверен, хочет ли он, чтобы это продолжалось.

Все прекращается, когда Никита перестает целовать его. Просто отпускает и делает шаг к двери.

- Я сам доберусь до метро.

И Дан так ошарашен, что просто стоит, чуть приоткрыв рот, который все еще горит от этого поцелуя, и молчит.

Он приходит в себя только когда дверь хлопает. Он один - встречается взглядом со своим отражением в зеркале и напоминает самому себе выброшенную на берег рыбешку с выпученными глазами, хватающую ртом воздух.

Черт, зачем Никита это сделал? Дан не может понять, касаясь ладонью губ - чтобы вытереть? Но не вытирает. Решил показать, что знает, что он, Дан - *такой*? Но Дан никогда, по отношению к Никите никогда... Или Дан как-то выдал себя, свои желания, которые иногда у него мелькали? "Спасибо тебе", вспоминает он. Это что, благодарность была? Тогда понятно, почему Никешу не очень любят.

Успокаивающий внутренний голос подсказывает ему: не спрашивай. Просто забудь. Но этот голос Дан никогда не слушал и не собирается. Он рывком распахивает дверь, успевает как раз вовремя (Никита заходит в лифт) и вставляет ногу в щель.

- Ты с ума сошел? - шипит он. - Это ты зачем сделал?

Добраться бы до него - Дан бы точно его хорошенько встряхнул, так, чтобы голова мотнулась, кудряшки рассыпались, чтобы... и мысль об этом прикосновении вдруг становится слишком опасной.

Он видит, как Никита выпрямляется - и снова эта беззащитно-смущенная улыбка освещает его лицо, и Дан уже знает цену этой улыбке, но все равно чувствует себя беспомощным. Его гнев уходит. Он убирает ногу, и лифт начинает задвигаться.

- Это чтобы, - говорит Никита, - в следующий раз ты проехал мимо.

КОНЕЦ

****************************************************************************

ХОЛОДНЫЙ МИР

Дан обнимает его за шею, жарко и властно. И его дыхание тоже жаркое, обжигающее ухо. Никита слышит эти громкие, отрывистые вдохи, и с каждым из них он входит в тело Дана еще чуть глубже. Его член зажат в горячем, скользком плену, восхитительно тесном. Яркие губы Дана приоткрыты, ресницы полуопущены, и это странно меняет его некрасивое лицо, делает его почти прекрасным.

Дан мотает головой, и его мокрые волосы бьют Никиту по лицу. Волосы Дана превратились от пота в сосульки уже на сцене, а теперь, к концу ночи, и вовсе выглядят ужасно, но Дан не парится по этому поводу. Любому другому Никита бы этого не простил. Но не Дану. Дану он прощает гораздо больше, чем некоторое пренебрежение гигиеной.

Тогда, на сцене - достаточно быстрых, почти случайных слов во время такого же почти случайного объятия: "Дождись меня". И Никита тут же забывает, как только что собирался уйти, как думал, что вот и ладно, все закончено, он свое дело сделал, зачем ему слушать, как еще полтора часа публика будет выкрикивать имя Дана, смотреть, как к нему тянут из зала руки.

Он забывает свое раздражение, что испытывает благодарность к Дану за свою песню, за возможность снова выйти на сцену и петь... пусть это была всего лишь одна песня, но они выкрикивали и его имя, они ждали его... Хотя глупо, это ведь он оказывает Дану услугу. Но Никита так скучает по сцене. Кто бы мог подумать - после того, как все твердили, что его слабое место - именно живые выступления.

И то, что Дан едва обратил на него внимание, когда он пришел в клуб - едва кивнул, весь занятый музыкантами, техниками, разговорами по мобильному, своими гитарами - это тоже не имеет значения.

"Дождись меня". И Никита ждет, стоя за сценой, и смотрит, как Дан вихрем носится по сцене.

Он ждет, и его сердце сжимается от восхищения, которое он не очень-то хочет испытывать. И на несколько мгновений это восхищение почти готово затопить ледяную, бесконечную пустоту у него в груди. Почти - но не успевает.

Он знает, что будет дальше, после концерта - и так оно все и есть. Тусовка, а потом, еще несколько часов спустя, все заканчивается, как и ожидалось, в его квартире, в его постели, И Дан выгибается, насаживая себя на его член, и Никите тяжело и неудобно его держать, ребра Дана скользкие от пота. Но Дан всегда хочет это делать лицом к лицу и как можно ближе, и, как всегда со Даном, у того получается все, что он хочет.

Только Дан не знает, что холодное, стылое чувство в груди Никиты никогда не было сильнее, чем сейчас. В памяти звучат чужие слова, которые ему так нравилось петь когда-то... когда ему казалось, что все впереди и что у него будут свои слова, которые значат так же много:

Welcome to where time stands still
no one leaves and no one will
Moon is full, never seems to change...

Он не хочет думать о прошлом, об этой песне, на которую он просил Генку сделать кавер - незадолго до того, как все окончательно пошло прахом. Это прошлое, которое хотелось бы забыть, потому что вспоминать слишком больно, но забыть не получается.

Но голос, непохожий на его собственный, твердит эти слова - холодный, отстраненный голос, диссонансом с горячим дыханием Дана - и замораживает все внутри него.

Этот голос напоминает ему - все зря. Ничего не изменится. Ничего не имеет смысла. Это всего лишь одна ночь, и будет утро, и он снова будет один. И опять никому не будет до него дела. И опять ему некуда будет идти, потому что его нигде не ждут.

Разве может Дан понять это? Дан, такой удачливый, такой популярный, Дан, который нужен всем. Которого никто ниоткуда не выгонял, а если вдруг, в момент помешательства, даже решат выгнать, то его тут же примут с распростертыми объятиями в десяти местах.

И что Дан делает здесь, с ним? Почему именно с ним, ведь Никита видел, как этой ночью тот обнимался, кажется, с двумя сотнями людей. Наверное, как всегда - это всего лишь акт милосердия со стороны Дана. О, Никита может представить, как Дан говорит что-то вроде: "А давайте позовем Ника на автограф-сессию, пусть помелькает перед публикой". Или: "Надо дать Никите возможность спеть на сцене, а то он забудет, как это делается". Почему нет? Дану это ничего не стоит, он может позволить себе быть щедрым.

Дан многое может. Его самого - *много*. Его хватает на все - на то, чтобы играть три часа, чтобы петь, чтобы потом еще часами тусить - и вот теперь, наконец, скользить вверх-вниз вдоль Никитиного члена.

Дана хватает даже на Никиту. А его, Ника, слишком мало. И он знает, что эта ночь - всего лишь еще одна ночь, которую ему почти удалось прожить, ни о чем не думая (и если после всего выпитого завтра утром будет болеть голова, то не думать можно будет и утром). Такие ночи переходят в дни, а дни превращаются в недели, и время идет, утекает сквозь пальцы, а вместе с ним жизнь, и ему 34 года... а когда-то он думал, что если не завоевал мир в тридцать, то можно ставить на себе крест.

Ну так давай же, ставь, складываются мысли в холодные слова, неужели ты до сих пор надеешься, что будешь чем-то большим, чем экс-"Стрельцы"? Чего же ты ждешь?

Но, кажется, еще одна ночь все-таки недостаточно непереносима, чтобы все закончить. Пусть даже пустой голос продолжает твердить:

Sleep my friend and you will see
that dream is my reality...

И под эти слова Никита подается навстречу Дану, входит еще глубже, и Дан выдыхает - почти со всхлипом - а его рот искажается в полуулыбке-полугримасе. Его ноги сжимаются вокруг бедер Ника, конвульсивно, несколько раз, и Никита знает, что тот достиг пика.

А несколько мгновений спустя туманные глаза Дана открываются - и его ладони ложатся на лицо Никиты, словно баюкая его.

- Да, вот так, вот так, ты молодец, мой хороший, - бормочет Дан, и в его взгляде нежность и любование.

И Никита вспоминает, как таким же одобрительным, торжествующе ласковым взглядом Дан иногда смотрел на него, когда он записывался - и этот взгляд навсегда покорил его, заставил чувствовать себя таким особенным... Он тогда был готов на что угодно ради этого взгляда...

Никита зажмуривается, и Дан притягивает его к себе еще ближе, еще теснее - и с очередным толчком Никита кончает, чувствуя, как судорога удовольствия проходит сквозь него.

И тогда, не открывая глаз, в темноте, в сплетении тел, зажатый жаркими руками Дана, Никита почти готов поверить, что все это *имеет* смысл. Что все может измениться, нужно только поверить в это. Что он не один.

* * *

Дан сидит на краю дивана, голыми ступнями на полу. Бутылка пива медленно нагревается в его руке, затекая мелкими капельками влаги. Он не хочет пить, пиво уже в него не лезет, но он все равно пьет. Ему нужно это время, нужна эта пауза, и он подносит горлышко к губам, делает еще один глоток, холодный настолько, что кажется почти безвкусным.

За окнами ночь уступает место серому рассвету.

Позади него, на диване, Никита спит - точнее, притворяется, что спит. Глаза закрыты, дыхание почти ровное. Дан бросает на него короткий взгляд. В этом блеклом свете Никита кажется усталым и каким-то хрупким. Волос слишком много - заняли всю подушку, а под глазами темные круги. Он кажется таким... уязвимым. Уязвленным - может быть, это слово подошло бы лучше.

Наверное, так оно и есть. Есть люди, которые лучше всего умеют делать себя несчастными, обрекают себя на несчастье с каким-то торжествующим упрямством. И Никеша один из них. Он *уязвлен* жизнью. Ему больно... хотел бы Дан не замечать этого.

Ну да, как же, удастся ему не заметить. Никита не даст об этом забыть.

Так, как сейчас, наверное, лучше всего. Ник все делает правильно. После бессонной ночи, после шального секса - что еще нужно нормальному мужчине, если не сон. Но у Дана всегда было слишком много энергии, и ему всегда надо было выжигать эту энергию - пока она не сожгла его. Вот и сейчас, он сидит и пьет, и спать ему совсем не хочется.

Может быть, думает он, Ник притворяется спящим, чтобы дать ему шанс встать и уйти. Одеться и тихонько притворить за собой дверь - так, чтобы щелкнул замок. Может быть, думает Дан, это то, чего Никеша хочет - остаться одному. Или это то, чего он больше всего боится. При этой мысли сердце у него стискивает от жалости и злости.

Ну что я могу сделать, думает он. Что я могу сделать для тебя? Ты уже не мальчик, я не могу взять тебя за руку и вести тебя по жизни. Я не ангел-хранитель и я не могу решить твои проблемы. Я не могу создать для тебя жизнь, в которой все будет так, как ты хочешь - где все будут любить тебя, никто не будет видеть твоих недостатков, где все твои ошибки можно будет исправить, и допустить вновь, и снова исправить.

Но самое смешное, что иногда мне хочется... хочется сделать все это для тебя.

С тобой нелегко, ты знаешь это? Наверное, ты не замечаешь, как больно ты умеешь делать. Знаешь ли ты, что, когда ты открываешь глаза, через мгновение после оргазма, я читаю в них враждебность и обиду - словно держу в своих объятиях врага или нанес тебе удар в спину. Ты не представляешь, каково это.

Вот только я знаю, что больнее всего ты делаешь самому себе.

Я знаю это, мой сложный, мой гордый, болезненно самолюбивый, мой изломанный мальчик... мой хороший.

И поэтому я не могу так просто уйти.

Дан осторожно протягивает руку и проводит пальцами по руке Никиты, по рисунку татуировок. Если он притворяется, что спит - ну пусть притворяется, значит, он не будет возражать против этого.

Я не хочу оставлять тебя одного, думает Дан. Хотя это легче всего. Но я не люблю делать то, что легко. И может быть, у меня хватит сил для нас обоих.

Он ставит на пол почти пустую бутылку пива и задевает пальцами брошенный рядом с диваном браслет Никиты. Холод металла почти обжигает.

Дан ложится - устраивается у стены, там, где, если постараться, можно найти достаточно места, чтобы вместиться туда, и чуть отодвигает с подушки волосы Ника. Плечо Никиты неудобно утыкается Дану в грудь.

Холодный какой! Ну вот, Дан так и знал - он совсем закоченел. Хоть бы укрылся перед тем, как изображать из себя спящую красавицу. Дан вздыхает и натягивает одеяло на них обоих.

И ему чудится - или он действительно слышит - всего лишь один легкий вздох, вздох облегчения, и Никита слегка расслабляется, подаваясь к нему, и вмиг становится как-то удобнее, словно их тела нашли ту позу, в которой больше не мешают друг другу.

И Дан думает, что все-таки правильно сделал, что не ушел.

КОНЕЦ

*****************************************************************************

РЕАЛЬНОСТЬ НОЧИ

Никита не помнит, как он здесь оказался. Чужой дом, незнакомые лица, и музыка грохотом отдается в висках: одновременно включены музыкальный центр и телевизор. Но это неважно - куда важнее знакомый, чуть сладковатый привкус травки во рту - и голова чуть кружится, и движения кажутся плавными и расслабленными. А значит, все идет так, как надо.

Никита даже может предположить, что он здесь делает. Наверное, как обычно, под вечер накатила такая тоска, что он не знал, куда деться. И оставаться дома, в пустой квартире с молчащим телефоном, было невозможно, только на людях можно было с этим справиться... а быть на людях значило пить - и кто-то, должно быть, не просто заплатил за его выпивку в одном из баров рядом с Арбатом, а позвал с собой.

Никита смутно помнит машину, куда набилось столько народу, что нечем дышать, и рядом коротко стриженый парень, его пальцы вплетаются Никите в волосы, стягивая резинку, и шепот:

"Меня всегда занимало, это у тебя свои или химия?"

Потом в воспоминаниях пропуск, и вот Никита здесь, и где это здесь, он не знает, да его это и не особенно заботит. На окнах тяжелые шторы. Никита отодвигает одну из них. Высоко. Окно плотно закрыто, и это хорошо, потому что иногда в последнее время открытые окна имеют для него какую-то особую притягательность. Как банально. Видит Бог, об этом кто только не пел, чтобы воспринимать это серьезно... И все же это правда.

Еще совсем светло, но сейчас темнеет поздно, Никита даже не представляет, который час.

- Ах вот ты где!

Пальцы сжимаются на его локте, разворачивают. Незнакомое лицо, короткая стрижка. Это тот же, что был в машине, или другой? На мгновение ему кажется, что он заблудился и не может вспомнить... Никита скрывает растерянность сияющей улыбкой. Парень улыбается в ответ.

- Мне говорили, что тебе нравится, когда тебя называют Козлик - правда?

Дурацкий вопрос. Кому это может нравиться? Но парень не ждет ответа, тянет его обратно к дивану, где справа и слева незнакомцы, но это ничего, так даже лучше. Кто-то протягивает косяк, кто-то хлопает по плечу.

- Давай, Никеш, составь нам компанию.

Он составляет. А через мгновение чьи-то губы прижимаются к его рту, и Никита рассеянно думает, что он успел такого натворить, что с ним ведут себя так бесцеремонно. Впрочем, у него это всегда было легко. А после травки тело кажется онемевшим, как под анестезией, так что почти все равно, что с ним делают.

Все равно. Ему все равно, потому что это ничего не изменит - никогда не изменит сказанных слов, тех слов, что он пытается забыть, затаскать, стереть из памяти вот уже который день - и порой ему почти это удается. Но воспоминание - как острый нож, не тупится со временем, а у него не хватает ума перестать трогать лезвие.

Дан, будь ты проклят... как ты мог сделать это со мной? Как ты мог заставить меня поверить тебе... чтобы потом вот так оттолкнуть?

- Никит, я больше так не могу. Пойми меня. Я всего лишь человек. У меня семья, у меня есть любимое дело. Мне есть, для чего жить.

- Как будто я мешаю тебе жить.

И страстный, серьезный взгляд Дана.

- Ты мешаешь. Ты... все слишком сложно. Ты... Я думал об этом. Чтобы быть с тобой, нужно только быть с тобой... забить на все остальное. Я не могу так. Ты разрушаешь... себя и свою жизнь. И я знаю, что если останусь с тобой, ты разрушишь и меня.

Никита усмехается привычной, кривой усмешкой.

- Я везде некстати, да? Не ты первый так говоришь.

Голос Дана звенит от гнева:

- Но ты ведь никогда не делаешь выводов? Куда приятнее чувствовать себя таким несчастным и одиноким и винить других.

Да, Дан. Это очень приятно. Но откуда тебе знать?

Дан снова смягчается.

- Мне действительно жаль, Никеш. Но я не могу. Ты падаешь вниз. И я не могу удержать нас обоих... я пытался. Я боюсь - я действительно боюсь. Поэтому мы должны расстаться.

- Я... я не понимаю, - тупо говорит Никита. - Нам ведь было хорошо вместе.

Дан выглядит так, словно его ударили.

- Ты поймешь, - говорит он.

Может быть, Дан и прав. Но сейчас, недели спустя после этого разговора, понимание не стало ближе. И легче не стало. И Никита по-прежнему порой чувствует, как будто ему не хватает воздуха. А если он не вдохнет сейчас, то умрет.

Почему? Почему? Ему ведь казалось, что все идет правильно - так, как нужно. И было упоение от объятий, и радость встреч, и Никите даже казалось, что со Даном его жизнь может пойти совсем по-другому, что у него появился шанс.

Со Даном он старался быть лучше - меньше пить, заниматься своим голосом - потому что Дан всегда говорил, что Никите много дано и надо это использовать. Он хотел стать таким, чтобы Дан мог уважать его, мог гордиться им.

Всего этого оказалось недостаточно.

И теперь Дана у него нет - и какой во всем смысл? Никита запрокидывает голову, поворачивая лицо к тому, кто его целует.

- Козлик, я от тебя с ума схожу!

Часы на стене медленно бьют десять. Наверное, Дан уже поиграл со своим сыном и уложил его спать, и теперь они с Олесей пьют чай на кухне - у Дана на холодильнике часы-кошка с двигающимися глазами... У Дана вообще много прикольных вещей. Никита вдруг вспоминает еще кое-что - меховую игрушку, произносящую механическим голосом "Я-люблю-тебя", стоит ее пошевелить. Никита впервые наткнулся на нее, когда они со Даном завалились на диван, и перепугался. А потом она ему так понравилась, что он вертел и вертел ее, слушая и смеясь, пока Дан не рассердился и не отнял ее.

Я-люблю-тебя. Я-люблю-тебя. Я-люблю-тебя.

Время съедается, Никита не успевает понять, каким образом обе стрелки вдруг оказываются на двенадцати. Лица вокруг меняются, незнакомые мужчины и женщины - кажется, кому-то он расписывается маркером на ладони, с кем-то фоткается, его куда-то тянут, и он идет, покорно, потому что там тоже есть травка, а значит - можно не думать.

Не думать о том, как Дан стискивал его лицо перед тем, как поцеловать - смотрел в его глаза так пристально, словно видит Никиту в первый раз - или в последний. Как их тела врезались друг в друга, сливаясь, кажется, ближе, чем это было физически возможно. Как они вместе курили, лежа рядом, и пальцы Дана, жесткие от мозолей, скользили по груди Никиты, лениво и нежно, будто восстанавливая в памяти недавно пройденный путь.

Не думать о том, как Дан напрягается и неохотно отвечает в трубку: "Так, ни с кем". Как он сбрасывает звонки Никиты. Как не зовет его на запись нового альбома, а Вадима позвал...

Накатывает тошнота, но Никита знает, что тошнить особенно нечем, он даже не помнит, когда ел. Он высвобождается из чьих-то объятий, садится на краю дивана, зажав голову руками. Воздуха опять не хватает. Но это пройдет. Все пройдет.

- Козлик, что с тобой?

Он отталкивает чью-то руку и пробирается к окну, отодвигает пыльную штору. Ему надо открыть окно, надо...

Опять рука сжимает локоть.

- Ты чего? Идем к нам!

Внезапно все тело становится очень чувствительным - таким, что это прикосновение незнакомого человека раздражает. Как будто все нервы выходят на поверхность кожи.

- Отпусти. Не люблю, когда меня лапают. - Никита видит приоткрытый в изумлении рот, но ему все равно. Он просто хочет уйти отсюда. - Все, я пошел отсюда. Где моя куртка?

- Эй, да ты чего? Мы же обо всем договорились!

О чем они договорились? Никита не помнит. Да и какая разница, он больше не хочет оставаться здесь. Один раз бьют часы - то ли час ночи, то ли полчаса какого-то другого часа.

Он даже не может уловить тот момент, когда все меняется - что он сделал, что он сказал - но рука на его локте вдруг становится жесткой и властной.

- Никуда ты не пойдешь.

- Отвали на х*й!

- Ах ты сволочь, ты думаешь, ты мне тут динамо крутить мне будешь? Недотрогу строить? Не выйдет!

И внезапно его обступают - несколько человек, откуда они взялись... Сначала Нику кажется, что это все несерьезно. Он и раньше нарывался - но он всегда мог справиться с ситуацией.

Удар по лицу, от которого звенит в ушах... И кажется, на этот раз Никита выкурил слишком много, потому что тело его не слушается. Он пытается вырваться и натыкается на руки, которые хватают его. Но он все же не может поверить, что это происходит в реальности. Что эти парни, которые только что были его лучшими друзьями...

Его кидают на кровать - и следует удар под дых, его держат за руки, он не может даже закрыться, и от еще одного удара в лицо отлетает кусочек зуба, а рот наполняется кровью...

Ему выкручивают руку и переворачивают на живот. В висках стучит, и одна мысль заслоняет собой все, становится огромной, пульсирующей красным: идиот, идиот, неудачник, ты сам во всем виноват... Никита все еще пытается сопротивляться, когда с него стягивают штаны - а потом уже слишком поздно, он только дергается, когда в него входят, и кусает угол подушки, потому что кричать стыдно, ему вообще стыдно, что он позволил этому случиться с собой.

Его держат, пока один из них трахает его. Потом вынимает, оставив после себя боль и мокрый след, а там уже пристраивается следующий.

Из колонок звучит его собственный голос - ну еще бы, они же тут фанаты "Стрельцов" - и в этом есть какая-то тошнотворная ирония. Только Генкиной музыки ему не хватало для полного счастья.

Это почти смешно. Никита смеется и всхлипывает одновременно.

А чуть позже смешно быть перестает - когда от боли он даже не может уловить, какая именно песня звучит. Не то, чтобы он забыл слова - как бывало - но шум крови в ушах и собственное обрывистое дыхание, переходящее в стоны, становятся слишком громкими.

Его снова переворачивают на спину, но хватка чужих рук не ослабевает ни на мгновение. Никита закрывает глаза, чтобы не видеть вздымающегося над ним, искаженного лица.

Тлеющий конец сигареты касается груди...

Небо чуть светлеет, когда он выбирается из постели. Они так и заснули вповалку, один до самого конца прижимал его к кровати, и только сейчас его объятия стали вялыми. Знобит, голова кружится, но инстинкт самосохранения заставляет Никиту двигаться бесшумно, нащупывая на полу одежду. Пусть спят, пусть не просыпаются, безмолвно умоляет он.

В квартире наконец-то тишина. Еще кто-то спит в проходной комнате на диване. Никита вдруг натыкается на свою куртку - как удачно! - подхватывает ее. Его шатает от слабости, и он опирается о стену, когда дверь за спиной наконец захлопывается.

Лифт идет вниз, но страх не оставляет, надо выбраться, выбраться отсюда как можно скорее. Уличный воздух обжигает лицо предрассветным холодом. В полутьме все дома кажется одинаковыми, Никита даже не знает, в каком он районе. И... у него нет денег. Вчера не было, и за ночь они почему-то не появились.

Несколько мгновений Никита стоит и смотрит вокруг, и ему кажется, что каменные стены с темными окнами обступают его, и сейчас он не выдержит, он просто упадет, и камень сомкнется над ним. Он знает, что все это чушь, просто слабость, просто наркотический дурман отходит - но ничего не может с собой поделать: накатывает паника, и дышать становится нечем.

Он умрет, он умрет здесь, вот сейчас, вот так жалко... но разве он не хотел умереть ночью? А теперь чего-то испугался.

Пальцы сами нащупывают мобильный телефон, нажимают на знакомую кнопку. Нет, не надо, не делай этого, ты с ума сошел, сейчас четыре утра... пальцы не слушаются уговоров разума, они знают, что ему нужно, они помнят, где найти помощь. Единственное место, единственный человек, который ему поможет.

Он ведь хотел стереть этот номер, клялся себе никогда его не набирать - раз все кончено. Да, наверное, и звук отключен, только утром увидит, с какого номера ему звонили, и подумает, что был прав, развязавшись с Никитой - тот совсем спятил...

- Алло. - Голос Дана звучит сонно и приглушенно.

- Пожалуйста... - шепчет он. - Вытащи меня отсюда.

- Ты где?

Он поднимает глаза и читает название улицы.

- Жди.

Дан приезжает - еще даже не совсем рассвело. Никита сидит на скамейке, обхватив себя руками и дрожа от холода и усталости. Дан высовывается из окна.

- Быстро в машину. - Лицо у него слегка опухшее со сна и недовольное, но во взгляде что-то меняется при виде Никиты.

"Вытащи меня отсюда" - он ведь попросил только об этом. и Дан это делает - везет его. И ничего не спрашивает, даже "во что ты вляпался на этот раз". Молчание такое тяжелое, что Никите кажется, оно сейчас раздавит его, как кузнечика.

- Останови машину!

Дан раздраженно смотрит на него.

- Ты с ума сошел.

- Останови. Меня сейчас вырвет.

Дан останавливается, и Никита свешивается из открытой двери. Но выходит только немного желчи, желудок выворачивает сухими спазмами. Измученный, Никита откидывается на спинку сидения.

Сейчас он даже не может смотреть на Дана. Да уж, это не совсем то положение, в котором ему хотелось бы встретиться со Даном.

- Возьми. - Никита опускает глаза и видит протянутый платок. И видит, как дрожат его собственные пальцы, когда он берет этот платок. Дан издает какой-то звук, полу-вздох, полу-смешок. А потом их руки встречаются, он отнимает у Никиты платок, поворачивается к нему, осторожно касается его лица.

И в его глазах такое выражение, от которого у Ника ноет сердце. Наверное, так смотрят на собаку, которую придется усыпить.

Но его жест, которым он дотрагивается до лица Никиты, такой нежный и легкий, что не больно даже когда он задевает рассеченные губы.

- Тебе надо к врачу, - говорит Дан.

- Не надо. Со мной все в порядке.

Дан слегка пожимает плечами - похоже, другого ответа он и не ожидал - и касается его губ - уже не платком, но кончиками пальцев - и этот жест еще мягче и нежнее, если это только возможно.

И Никита думает, что, может быть, все-таки еще есть надежда, все не закончено - ведь Дан приехал за ним, сразу отозвался на его зов, и сейчас - сейчас так смотрит на него, так касается его рта, проводит пальцами по щеке, отводит прядь волос за ухо. Дыхание у Никиты перехватывает. Он не может сопротивляться, тянется к этой ласкающей руке, и в этот момент для него не существует ничего больше.

Может быть, Дан передумал? Конечно, он передумал - и у них все будет как раньше. Он даст Нику еще один шанс, и на этот раз Никита не облажается, он использует свой шанс на все сто. Он изменится, он станет другим, больше никакой травки, никаких пьяных компаний, он займется своей жизнью, у него все получится, запишет альбом, а потом и свой проект... И Дану никогда не надо будет бояться, что Никита тянет его вниз.

- Прости, - говорит Дан, убирая руку. - Не звони мне больше. Это был последний раз, когда я принял твой звонок.

Он снова нажимает на газ. Они едут по полупустым еще улицам просыпающегося города, и Никита сидит, откинув голову. Холодные струйки текут у него из уголков глаз и теряются в волосах. Он надеется, что Дан не видит этого. Дан смотрит на дорогу, и это хорошо, пусть смотрит только туда.

Все кончено. Дан прав. Они действительно должны расстаться. Никите придется жить с этой мыслью. Или не жить.

Я-люблю-тебя.

КОНЕЦ

*****************************************************************************

ИЗМЕНИ СВОЕ ВЧЕРА

С кем бы я ни был, я всегда с тобой.

Чью бы постель я ни делил, в ней всегда слишком много места, потому что в ней нет тебя. А я помню, как мы были здесь втроем - с тобой и с Алексом - переплетенные руки и ноги и скользкие от пота тела, и сигарета, влажная от твоих губ, которую ты прикурил для меня. И как ты выдергивал подушку из-под головы Алекса и на его возмущенное ворчание заявлял, что тебе "она нужна больше"... а в твоих словах мы все читали: тебе вообще нужно больше. Больше внимания, больше любви, больше ласки, больше *меня*.

Моя ли это вина, что в какой-то момент мне показалось, что меня не хватает? Что это слишком тяжело - давать тебе столько, сколько ты просишь? Потому что ты готов был взять все. И ничего не дать взамен.

Алекс все понимает. Он смотрит на меня печальным, знающим взглядом, когда после секса я сижу на краю дивана и курю, и пальцы у меня слегка дрожат, потому что это больно: больно думать о тебе. А не думать невозможно. Но Алекс никогда не говорит со мной об этом, не дает дурацких советов, не одобряет и не осуждает. С ним легко, но то, что я с ним, не меняет того, что теперь я без тебя.

Я знал, что будет тяжело. Даже в тот момент, когда я решил все закончить, я знал, что это будет мучительно. Но я знал так же, что я должен это сделать. Есть вещи, которые нормальный, взрослый человек просто не может себе позволить - есть вещи, о которых разум говорит: так надо. Надо было рвать, потому что иначе мы оба погибли бы. Надо было рвать, пока еще не поздно.

Вот только теперь я понимаю, что поздно было уже тогда.

Наверное, поздно было уже в тот момент, когда я впервые захотел, чтобы следующая наша встреча не была случайной, чтобы мы стали друг для друга чем-то большим, чем просто знакомые... или в тот момент, когда я впервые положил тебе руки на плечи и потянулся губами к твоему рту. Или когда я поверил, что смогу что-то изменить в твоей жизни.

У меня даже нет оправдания, что меня не предупреждали. Предупреждали. О тебе редко говорили хорошее, но я же привык не верить слухам. Я привык во всем убеждаться сам. Я убедился, это не заняло много времени. Накушался вдоволь - твоих загулов, твоих истерик, твоего эгоизма, твоего стремления разрушать. Но самое страшное то, что порой мне кажется, что жить со всем этим было значительно легче, чем жить без тебя.

Как мне жить без тебя: без твоего короткого, судорожного вздоха, когда я провожу кончиками пальцев по твоей шее... от того, как в этот момент двигается твое горло, желание захлестывает меня с головой... Как мне жить без твоих податливых губ под моим ртом и твоего горячего лба, прижатого к моему плечу? Как мне жить без твоего ревнивого взгляда, которым ты окидываешь меня даже на пике возбуждения, если тебе вдруг кажется, что другому я уделяю слишком много внимания?

Как жить без твоих звонков в неурочное время и твоего заплетающегося голоса в телефонной трубке, твоей мании величия и приступов гнева, твоих сцен ревности и бурного раскаяния?

Все начинается так просто: у тебя прекрасный голос и прекрасное тело, и между нами взаимное притяжение, и почему бы не удовлетворить его? И все так здорово, и когда говорит страсть, можно не слышать ничего больше. Но оказалось, что с постельными делами я получил и еще кое-что. Слишком много. Столько, сколько мне было не вынести.

Все заканчивается так просто: "Мы должны расстаться, Никеша". И потом: "Не звони мне больше. Это был последний раз, когда я принял твой звонок". Мне не в чем себя винить, я сделал для тебя все, что мог - сколько мог. Я не отказывал тебе в помощи. Я честно предупредил, чтобы ты на меня не рассчитывал.

Эти слова... они ведь были не для тебя. Для меня самого. Чтобы больше я никогда не чувствовал себя обязанным выбираться из теплой постели и спешить тебе на помощь.

Я не хотел, чтобы ты звонил.

Я не думал, что ты больше не позвонишь!

Никто не может помочь. И к счастью, Алекс не пытается помочь, даже когда я не успеваю скрыть от него свой раненый взгляд. А хуже всего, что я знаю, как это легко - просто взять телефон и нажать одну кнопку... я так и не смог стереть твой номер. И не надо будет мучаться, не надо будет замирать в тот миг, когда Алекс входит в меня, потому что я вдруг вспомнил, как твои руки сжимали мои ягодицы, как твой рот скользил по моей груди. Не надо будет дергаться каждый раз, когда я слышу твое имя с упоминанием твоих удач и неудач. Не надо будет мучить Алекса - он не заслужил этого. Не надо будет мучить себя.

Если я позвоню тебе, все будет по-прежнему. Но я не звоню. Хотя мне страшно, что когда-нибудь для звонка будет слишком поздно. Что если с тобой что-то случится, и в этом буду виноват я? Глупо, да? Ты не ребенок, вполне справлялся без меня всю свою жизнь... да и не мог же я тянуть тебя на себе?

Или я позвоню, а я тебе уже не буду нужен. Ты скажешь, что я опоздал, что я не был с тобой, когда был нужен тебе, а теперь я тебе не нужен.

Порой, в полусне, когда самоконтроль ослабевает, я даже протягиваю руку к телефону. Точно так же, как я протягиваю руку, пытаясь нащупать тебя рядом со мной в постели. Алекс ловит мои пальцы, и мы оба делаем вид, что именно к нему я тянулся. Он слегка сжимает мою руку и кладет ее себе на грудь. А я вспоминаю, как однажды ты поцеловал меня в ладонь, когда думал, что я сплю.

Я пытался освободиться от тебя. Казалось, я вычеркнул тебя из своей жизни.

Но ты всегда со мной - пока я дышу.

КОНЕЦ

***************************************************************************

Это такой альтернативный и очень мрачный вариант развития истории Никиты и Дана. Всерьез мы его воспринимать не будем :)

НОЧНОЙ ДОЗОР

Из тени он выходит, бесшумный и гибкий, делает шаг вперед, остановившись под фонарем. Бледный свет падает на высокий лоб, освещает линию шеи и белую полоску груди в расстегнутой рубашке, блестит на резном овале медальона.

Дан замирает. Ладонь, сжимающая связку ключей, мгновенно становится влажной. Ему хочется бежать - рвануть обратно к машине, сесть и уехать, подальше от своего подъезда и этой хрупкой фигуры в круге света. Уши словно забило ватой. Или это вокруг стало так тихо?

Но он должен быть здесь - ведь он идет домой. Он говорит:

- Привет, Никеша.

- Привет, Дан.

И знакомая улыбка, сияющая и чуть смущенная, изгибает уголки Никитиных губ, и прядь вьющихся волос падает на лоб. У Дана ноет сердце. Как он скучал по этой улыбке... Как он мог жить так долго, не видя этого лица?

- Ты пришел.

Никита снова улыбается, почти виновато, и кивает, и подходит чуть ближе. И Дану еще больше хочется бежать.

- Конечно, Дан. Как я мог не прийти? Я думал, ты будешь рад меня видеть.

Его голос все тот же - высокий и звонкий, тот самый голос, что взвивался над студией, давая жизнь словам и нотам, написанным Даном. Иногда Дану казалось, что именно тогда все и произошло, именно тогда судьба связала их навеки.

В голосе Никиты нет упрека. А мог бы быть. Разве они расстались по-хорошему? Разве это встреча старых друзей? Дан помнит все сказанное: "Не звони мне больше. Я не буду принимать твои звонки". И как он делал вид, что не замечает, как никита плакал тогда, в его машине, от боли и унижения той ужасной ночи и окончательности слов Дана.

Разве Никита не помнит этого?

- Ты ведь рад мне, Дан?

И еще один шаг, и расстояния между ними осталось так мало, что протяни руку - и пальцы Дана упрутся в грудную клетку Никиты, дотронутся до белоснежной кожи под черной распахнутой рубашкой.

Дан сглатывает слюну, острую словно стекло.

- Я рад.

И на миг, несмотря ни на что, он понимает, что это правда.

Никита делает еще один шаг, и Дан остается на месте, и вот они уже так близко, что даже руку можно не протягивать. Дан выпускает связку из дрожащих рук, и ключи с жалобным звоном падают на асфальт. Но он не обращает на это внимания, и ничего не меняется в глазах Никиты.

- Я так скучал по тебе, - говорит Никита и обнимает ладонями лицо Дана. Дан запрокидывает голову - у них разница в росте, Дану всегда приходилось приподниматься для поцелуя. Это он тоже помнит.

- У тебя холодные руки, - шепчет Дан. Пальцы Никиты ледяные - такие же, как металл колец на них.

Ник улыбается, его губы совсем близко.

- Ничего. Ведь сейчас ты согреешь меня.

Да, хочется ответить Дану, да, я сделаю это. Больше не будет одиноких ночей, когда сидишь на краю кровати и вспоминаешь, выкуривая одну сигарету за другой, и жалеешь о том, что сделал, и надеешься все исправить, и боишься. Он хочет снова держать Никиту в объятиях, снова проводить языком дорожку по его груди, снова перебирать пальцами мягкие колечки волос в паху...

- Мы больше никогда не расстанемся, - шепчет Никита.

Его губы тоже холодны как лед - но капля крови, катящаяся по шее Дана, обжигает раскаленным железом. А боли он даже не почувствовал.

- Расстанемся, - говорит он.

И чувствует, как Никита замирает, когда заточенный конец осинового колышка утыкается ему в грудь. Руки Дана больше не дрожат.

- Я знал, что ты придешь, - говорит он. - Я подготовился.

А перед глазами мелькают картины - мертвенно-бледное лицо Вадима, его обнаженное тело, брошенное сломанной куклой в смятой постели... два темных отверстия на шее. Алекс, которого увозят на машине "Скорой помощи", а он все пытается что-то сказать, предупредить - прошептать одно имя посиневшими губами.

Но Дан знает, что не это ему запомнится лучше всего. И даже не его собственная кровь на губах Никиты. А почти детское удивление, с которым он смотрит на Дана.

Дан должен это сделать. Должен остановить все это. Пока не поздно. Ради жены и сына - пока Никита не решил, что они тоже его соперники.

- Прости.

И одним ударом он вгоняет кол Никите в грудь.

КОНЕЦ

***************************************************************************

НА ГРАНИ СВЕТА И ТЬМЫ

Его знобит. Трясет так, что челюсти сводит судорогой. И во всем теле странное ощущение, словно оно не принадлежит ему и приходится прилагать двойные усилия, чтобы сохранить контроль. Даже простейшие действия даются с трудом. Впрочем, не для кого так уж стараться - до дома он добрался, а это главное. И дома он один.

Никита почти привык к тому, как он обычно пытается сделать вид, будто с ним все в порядке, трезвый как стеклышко, полностью соображает, что к чему. А Света все равно замечает, и задает вопросы - и в какой-то момент Никита устает врать и сдается - да, выпил. Немного. Какое там немного, конечно. Но это уже не имеет значения. Света ничего не слушает. Она садится в кресло, закрыв лицо руками от стыда, и Никита знает, что подходить к ней бесполезно, даже если он присядет перед ней на корточки, будет ее уговаривать, она не смягчится, не простит его.

Но сейчас она уехала, вспоминает он. Она уехала к родителям на дачу, сказала, что хочет отдохнуть - что она имеет на это право. Она хочет отдохнуть от него, а он может заниматься всем, чем пожелает. Она слишком устала бороться с ним, он взрослый человек, если он сам не может остановиться, то у нее уже сил нет останавливать его. Пусть живет, как хочет, а она отключит мобильник, будет загорать, и купаться, и есть клубнику.

И Никите не надо стискивать зубы, пытаясь прийти в себя. Ее нет, он может не стараться, может расслабиться... Но сейчас он делает это не ради нее, а ради себя. Потому что это слишком неприятное ощущение - чувствовать, как мир ускользает от него.

Конечно, это все ерунда, скоро пройдет. Организм отравлен алкоголем, что называется, и пытается с этим делом бороться. Надо только потерпеть. К утру все пройдет - как обычно. Всегда проходит.

Но как же ему хреново! Холодно. Несмотря на душную летнюю ночь, несмотря на плед, в который Никита в конце концов заворачивается - его трясет. Ну зачем было столько пить? И глотать больно... ладно, это пройдет, он отлежится, хорошо, что не надо ни с кем разговаривать, ни перед кем не надо оправдываться.

Он поспит, и все будет нормально.

Спать не очень получается. Никита выпадает из реальности, а когда приходит в себя, за окном уже яркое, ослепительное утро. Что же он такое пил-то вчера? Кажется, что в горло втыкают нож каждый раз, когда он пытается сглотнуть. И дрожать он уже устал - как больная собака какая-то. Он подтягивает плед до подбородка, но пользы от этого немного.

Тогда он начинает догадываться, что что-то не так. Что это не просто птичка "перепил" распростерла над ним свои крылья. Наверное, не стоило требовать вчера, чтобы ему дали бутылки похолоднее, "прямо из холодильника" - еще ведь мелькнула мысль, что надо бы поберечься. Но тогда он уже был в таком состоянии, что море по колено. Авось обойдется! Раньше же обходилось.

Вчера ему было хорошо.

Господи, как холодно! Конечности сводит судорогой, и Никита дрожит и скрипит зубами, и все ждет, когда же наконец это закончится. Не может же это продолжаться вечно, правда? Может быть, это все-таки просто похмелье? Ему и раньше бывало нехорошо, а Света злилась и запирала от него дверь спальни.

Наверное, она там, в соседней комнате, думает он, глядя на пустой прямоугольник полуоткрытой двери. Ну ничего, она все равно его простит - всегда прощает. Она придет и увидит, как ему плохо. Он же не просто выпил, он болеет, да? Она принесет ему теплое одеяло, даст ему таблетку и воды. Ужасно пить хочется...

Нет, она не придет, она уехала...

Электронные часы меняют цифры. 15:40, потом 23:16, потом 03:00. Небо за окном сереет. Это ведь уже вторая ночь, разве нет? Он уже должен был оправиться от любого похмелья, а ему совсем не лучше.

Ах да, потому что это не похмелье. Потому что он простудился, да?

Надо встать и выпить какой-нибудь аспирин. Но расстаться с пледом невозможно - невозможно даже пошевелиться. И Никита стучит зубами и закутывается в плед плотнее.

Если бы еще так не хотелось пить...

Странно - как ему может быть одновременно так холодно и так хотеться пить? Позор, что он не может с собой справиться. Надо взять себя в руки. Завтра ему в студию идти, Вася будет его ждать - и Никита не может рисковать этим шансом.

"За Никиту. Чтобы он наконец нашел свое место в достойной группе." Он вспоминает, как звонко сталкивались стаканы под этот тост. Тогда ему казалось, что ближе этих людей у него никого нет - никто не понимает его так, как они. А сейчас он не может вспомнить их имен.

Да, сейчас он один - скорчился на диване - и он почти хочет, чтобы Света пришла и отругала его.

Надо встать. Надо встать - надо позвонить Васильеву, сказать, что заболел... порой ему кажется, что он уже это сделал - но когда он открывает глаза, телефон по-прежнему лежит далеко, а он по-прежнему кутается в плед.

Иногда он слышит, как телефон звонит... а потом жалобный звук разряжающейся батарейки.

Ему удается встать только вечером. Добраться до аптечки. Буквы на пачках лекарств расплываются. Аспирина нет. Кажется, это что-то для желудка... И тещины таблетки от давления. Он роняет упаковки. Нету аспирина - и не надо. Никита наливает себе воды из-под крана и пьет, расплескивая, заливая перед джинсов и майки. В тот момент ему все равно, но четверть часа спустя, когда он снова лежит на диване и мокрая одежда совсем не греет, он снова начинает дрожать.

Ну когда же это закончится?

- Гадко, да? - Никита открывает глаза и в сером рассвете видит, что он не один. Генка сидит на краю дивана, рядом с ним, нога на ногу, тяжелый ботинок раскачивается в воздухе.

Генка сидит и смотрит на него, и улыбается этой своей трогательной, несравненно обаятельной улыбкой. Интересно, Генка долго тренировался, чтобы так улыбаться? Но получается у него замечательно, хоть сейчас снимай для очередного буклета. Для публики эта улыбка обычно и предназначается. Но почему, думает Никита, ведь сейчас здесь никого нет, кроме них двоих? Или есть? Лучше бы Генка ушел, как он вообще сюда попал?

- Гадко, я знаю. А будет еще гаже, - ласково говорит Генка. Почему-то Никита в этом не сомневается. - Но ты ведь сам во всем виноват, ты понимаешь.

Конечно, он понимает. Он все прекрасно помнит: "Ну *не могу* я запомнить эти слова! Напиши нормальный текст, если хочешь, чтобы я их пел!"

И Генка всегда бледнел, стискивал зубы и просто выходил, это остальные всегда упрекали его, а Никите было все равно... до поры до времени.

"Ты больше у меня не работаешь. И слов тебе тоже больше не придется запоминать."

Тогда он засмеялся и сказал, что Генка может попробовать найти кого-то вместо него - один раз уже не получилось. Сейчас, почти год спустя, Никита вспоминает об этом. Генка нашел. Это он, Никита, ошибся.

- Я понял, - шепчет Никита. - Можно все переиграть. Мы можем попробовать еще раз.

Но Генка как будто не слышит его слов.

- Ну, продолжай в том же духе. Счастья тебе и удачи, - говорит он, и улыбается, и проводит рукой, оставляя цепочку ярко-желтых смайликов. Смайлики висят в воздухе долго - когда Генки давно уже нет.

Никита снова выбирается из-под пледа - даже не может точно сказать, зачем. Не помнит, как он оказался в ванной - приходит в себя, упав на пол и сильно ударившись коленями о плитки. Наверное, он хотел пить. Да, вода - как хорошо... Ледяная, и остатки разума говорят ему, что не надо, будет хуже, он окончательно себе голос погубит. Но остановиться невозможно, Никита пьет и пьет, прямо из-под крана, а потом сует голову под струю. Волосы намокают, вода течет за шиворот.

Снова диван... черт, мокро - он хотел переодеться, но сил не хватило. Он ежится и подтягивает плед.

Кто-то стоит перед ним. Никита пытается увидеть, кто это - перед глазами как будто туман. Света? Света? Ее лицо словно выступает из мрака. На щеках горят два алых пятна, а губы дрожат.

Как хорошо, что ты приехала, думает он.

- Что ты за человек такой? - говорит она, и голос у нее охрипший от упрека. - Я думала, ты хоть что-то понял. Но тебе нравится быть свиньей, да?

Я не пьян, хочет сказать Никита, я болен - но не может выговорить ни слова. Язык сухой как наждачная бумага, а горло горит так, что он едва не теряет сознание от боли.

- Глаза бы мои тебя не видели, - говорит она.

А ведь когда-то все было по-другому! Когда-то она так хорошо понимала его. Так радовалась его успехам. Гордилась им. Они вместе пересчитывали деньги, которые кидали ему в футляр от гитары.

Ooh, pain is so close to pleasure, everybody knows
One day we love each other then we're fighting one another all the time

Она хлопала в ладоши и висела у него на шее, когда Генка взял его на работу, и говорила, что всегда знала, что у него все получится.

Им было хорошо вместе - сначала хорошо в постели, потом, в последние годы, притяжение ушло, они были скорее как близкие знакомые... но Никита знал, что она никогда не отвернется от него, никогда не предаст.

Она была с ним, когда Генка уволил его - точнее, сделал так, что Никите пришлось уйти.

"Прорвемся", - сказала она тогда со злой улыбкой. - "С голоду не помрем".

Никита не знал, когда все пошло не так. Он просто хотел делать то, что ему действительно нравится, не хвататься за любую работу. И Света соглашалась с этим, она же работает, денег хватит. А он зато встречает ее каждый вечер, и все коллеги завидуют...

А потом стало так, что это она разыскивает его после работы в одном из баров - и ведет его домой, а он упирается и хочет посидеть еще "с друзьями". А потом она перестала разыскивать его, и он приходил домой под утро - "Ну конечно, я совершенно трезвый. Ну может быть, немного выпили".

- Прости, - пытается прошептать он. - У нас все будет по-другому. Я все понял.

У них снова все будет как раньше - как в тот день, когда они решили пожениться, и он нес ее на руках по набережной, а она уткнулась ему лицом в плечо и дышала быстро и жарко.

- Все кончено, - говорит она, поднимает руки и стягивает с пальца обручальное кольцо.

С жалобным звоном кольцо падает на пол.

Это бред, это страшный сон, такого не может быть! Еще хуже, чем приход Генки... Никита решает, что не будет об этом думать. Наверное, у него температура под сорок, вот и мерещится.

14:30. Потом сразу 0:40.

Я умираю, думает он. Больше не холодно, но все тело кажется очень тяжелым. Никита лежит и смотрит перед собой, и странные видения продолжают навещать его. Он видит Клайва - таким, как тот был тогда, в конце 90-х, растрепанного и с каким-то обиженным выражением лица. Клайв ничего не говорит, только смотрит, и в этом вроде бы даже нет ничего плохого. Только Никита напоминает себе, что ведь Клайв-то давно умер.

Потом он видит ангела - с разными крыльями - такой висит у Дана в машине - и Никита никогда раньше не замечал, что под капюшоном у него есть лицо.

А потом буквы, которые пишет в воздухе невидимая рука.

Никто не заплачет... Никто не заметит... Никто не заплачет...

"Ребята, спасибо, что довезли меня. Мне так хреново никогда не было." - "Да ладно, мы же понимаем, сами в такой ситуации были." Он ведь не один, у него есть друзья...

У него всегда было много друзей. Целая компания - он помнит, как они сидели во дворе, и он орал под гитару "Princes of the Universe", а старушки возмущенно кричали сверху, чтобы они прекратили.

Его дом снесли. Он хотел еще раз сходить туда, думал, что успеет, но позабыл, а когда пришел, то было уже поздно, от дома осталась только груда кирпичей.

06:54. Он не знает, какое сегодня число. Рот совсем сухой. Вода в кране, а кран на кухне, это слишком далеко. Он пытается сесть, но сил не хватает даже на это, и он падает обратно на диван.

Я умру, да?

* * *

- Я умру, да?

- Нет, конечно. Сколько можно об этом спрашивать?

И прохладный металл ложки прижимается к его губам. В ложке вода - Никита благодарно проглатывает ее. Как хорошо.

В комнате полумрак - шторы задернуты, между ними только узкая полоска света. Дан сидит на краю кровати, в руках у него Никитина любимая кружка с кошками, а в нее воткнута столовая ложка.

- Хочешь еще? На вот, попей.

Следующая ложка - сущее блаженство, а с третьей он уже не справляется, захлебывается и начинает кашлять. Горло разрывает от боли. Дан хмурится и качает головой.

- Осторожней. Ну куда ты торопишься? Никто же не отберет.

Никита смотрит на него с благодарностью.

- Ты... хороший. Остальные были плохие. Я так хотел пить...

- Остальные? - Дан сдвигает брови.

Да, остальные. Генка, Света, Клайв. Они просто приходили и мучили его. А Дан хорошее видение. Пусть он останется подольше. Никита поднимает руку, чтобы удержать его.

Жаркая ладонь Дана ловит его пальцы.

- Лежи спокойно. Я тебе все принесу, только скажи, что тебе надо.

- Только не говори, какое я дерьмо, - просит он.

Кажется, Дан меняется в лице. Никита хорошо знает это выражение - Дан так закусывает губу, когда ему больно.

- Вот, - произносит Дан, - тебе надо это выпить.

Между большим и указательным пальцем зажата капсула, голубая с белым. Никита вдруг вспоминает, как давным-давно Дан тоже его поил какими-то таблетками - у Ника тогда руку разнесло, от татуировки. В тот момент ему было так хреново, что казалось, будто во всем мире до него никому нет дела. И когда Дан повел себя так, будто *ему* - есть дело, Никита испугался. Может, он уже тогда предчувствовал, что ничего хорошего из этого не выйдет?

Дан подсовывает ладонь ему под голову, приподнимает - и подносит кружку с водой к губам.

Таблетку удается проглотить, но даже это требует слишком много сил. Никита падает обратно на подушку.

Подушка... и свежий, хрусткий пододеяльник. Он укрыт одеялом. И мокрой рубашки больше нет, кажется, на нем удобная майка.

- Ты настоящий, - говорит он Дану.

- Перестань разговаривать. Ну надо же, - Дан пожимает плечами, - заработал себе ангину в начале июля. Совсем без голоса решил остаться?

- А мне есть, что терять? - усмехается Никита.

- Если люди, которые считают, что да.

- А... а ты?

Дан дергает плечом.

- Я тебе сказал, хватит болтать. - И его рука по-хозяйски прикрывает рот Никиты, два пальца ложатся на губы. Так хорошо подчиняться...

Но есть вещи, которые Никита должен сказать.

- Я не звонил тебе. Я не звонил тебе.

Потому что Дан сказал, что не будет отвечать на его звонки. Это было так трудно - не звонить, иногда Никите казалось, что это убивает его. Но он не звонил.

- Я знаю, - Дан вздыхает. - Мне Васильев позвонил. Сказал, что у него твои непринятые звонки остались, а теперь ты не отвечаешь. Я подумал... и приехал проверить.

- Я забыл закрыть дверь?

Иногда с ним это случалось. Как же Света на него ругалась за это!

- Нет. Ты... у меня ключи были, ты их забыл у меня. Я собирался отдать.

- А. Я думал, что потерял.

Он так устал, что язык кажется совсем непослушным, но Никита все же заставляет себя выговорить:

- Я рад, что ты пришел.

Дан не улыбается в ответ. У него усталый вид и губы плотно сжаты. Но в его голосе бесконечное терпение.

- Пожалуй, я тоже рад. Теперь поспи.

Когда Дан здесь, Никита не боится спать. Он знает, что никто не придет пугать его - ни Клайв, ни ангел с разными крыльями. Он закрывает глаза и засыпает.

* * *

Дан все еще здесь, когда Никита просыпается. Дан сидит в кресле, откинув голову. В углу рта у него блестит слюнка. Плед сполз на пол. Никита шевелится, и Дан открывает глаза, встряхивается.

- Пить хочешь?

- Нет. Немного. - Никите лучше сегодня, намного лучше - так, что он едва может поверить, до какого отчаяния дошел. Неужели он не в состоянии был отличить сон от яви? Даже Дана принял за видение. Конечно же, Дан настоящий, живой. И он пришел к Нику, когда Ник в нем нуждался.

Никита ерзает, пытаясь сесть. Дан подхватывает его под локоть.

- Ты чего?

- В туалет хочу.

- О, - Дан вздыхает. - Ну давай, помогу.

Его рука такая твердая и уверенная, и рядом с ним Никите совсем не стыдно своей слабости. Он спускает ноги на пол и задевает кружок холодного металла на полу. Раздается слабый звон.

- Это что там? - Дан наклоняется, нашаривает что-то на полу - и протягивает Никите раскрытую ладонь.

Это кольцо - кольцо белого золота - то самое, что пять лет назад Никита надел на палец Светы. То самое, что она швырнула на пол, сказав, что все кончено... в его сне.

КОНЕЦ

****************************************************************************

НЕ ОТПУСКАЙ

Он дергается от боли и закусывает губу. Кафельные стены туалета вдруг устремляются навстречу, словно пытаясь захлопнуться створками раковины. Никита опирается плечом о стену, ждет, пока пройдет головокружение, оставив после себя липкую испарину. Несколько глубоких вдохов; ну вот, можно продолжать.

Пропитанный кровью платок присох, и боль снова пронзает насквозь - как будто нож повернули. Свежая струйка крови стекает по ноге. Никита бросает платок в мусорник и торопливо вытирает кровь туалетной бумагой. Руки подрагивают от боли и от слабости.

Вроде бы, кровь остановилась. Это хорошо. Он снова кусает губы, чтобы не дать сорваться истерическому смешку. Очень хорошо. Просто отлично. Как раз все успеет поджить до завтра, когда его снова...

Ага, чего замолчал? Договаривай - что снова? Снова нагнут над столом - "давай-давай, раздвигай ноги пошире, что ты как целка, скромничаешь тут". А потом жесткие, сильные пальцы раздвинут ягодицы - "не напрягайся ты так, можно подумать, тебе в первый раз". И боль - вверх по позвоночнику, ослепительная, яростная, от которой перехватывает дыхание. "Ну тиши, тише, не дергайся". Рука в волосах, прижимающая к столу, долгие минуты боли, унизительной, тошнотворной, и кричать нельзя и стыдно, но потом мужество уходит, и он начинает стонать, сперва пытаясь сдерживаться, затем уже бесстыдно умоляя: "Ну хватит уже, хватит". А *тот* будет смеяться - "Что, утомил я тебя?"

И чужое дыхание за спиной, и чужое тяжелое тело, наваливающееся на него, и шум в ушах от стыда и унижения.

Пока наконец - "Иди помойся, пока остальные не пришли. Ты весь мокрый!" - как раз тогда, когда в коридоре слышны приближающие шаги и голоса. И совершенно другим тоном: "Всем привет! Ага, скоро начнем. Вот только Козлика подождем, он, как обычно, возится".

Он научился носить с собой запас носовых платков - это стало необходимостью. И сколько еще эта необходимость продлится? Никита не знает. Сколько будет продолжаться запись? Сколько они оба будут тереться друг о друга на студии?

Ему нужен этот альбом. Нужен этот проект. Нужны деньги, которые ему заплатят, и нужно, чтобы его имя снова было у всех на слуху.

А для того, чтобы альбом имел успех, нужны музыканты с именами.

Остальные просили - уговори его, он нам нужен, ты сможешь. И Никита знал, что сможет, но за это придется заплатить. Он решил, что справится - пусть *тот* получит то, что хочет - от Никиты не убудет.

Он до сих пор пытается верить в это.

"Ну что, Никеша? Раньше ты был для меня слишком хорош? А сейчас я понадобился. Ну ладно, я всегда знал, что никуда ты не денешься".

Это всего лишь немного боли. Только физический дискомфорт. Это можно перетерпеть. Никита сможет. Еще несколько недель. И все будет закончено. И Никита перестанет зависеть от него. Они оба это знают. Поэтому с каждым днем их секс - неподходящее слово, но Никита предпочитает не задумываться о более подходящем - становится все изобретательнее. И терпеть все сложнее. Иногда невозможно ни сесть, ни лечь от боли. Сперва помогала таблетка обезболивающего, сейчас уже и две, и три не помогают.

Господи, как же ему надо выпить. Или что-то поэффективнее. Но Никита не может... он поклялся, он не может, он сдержит свое слово... но как же тяжело.

Его трясет. Он даже не может сказать, сколько времени провел здесь, наедине с унитазом, но наконец спускает воду, споласкивает руки у раковины. Его собственное лицо в зеркале выглядит пугающим - сплошные острые углы, кажется, так паршиво он никогда еще не выглядел. Даже волосы - его гордость - он перестал мыть. Но его "партнера" это не слишком отвращает.

Никита отворачивается от зеркала. Не хочет смотреть на этого неудачника.

Звонок мобильного кажется оглушительным - громкий и настойчивый. Никита судорожно хватается за телефон. О нет... На расплывающемся перед глазами экране - имя.

Это имя - было время, когда он так ждал этого звонка, что, кажется, согласился бы отпилить себе пару пальцев, лишь бы услышать его - даже это было бы не так больно, как молчащий телефон. А теперь... Теперь он даже не может ответить. Не должен.

Пусть так. Пусть думает, что Никита занят. Что пишется, отключил звук, не может подойти. Он не сбрасывает звонки, просто не отвечает, а Дан все звонит, каждый день звонит, как будто ничего не происходит. И Никита с ужасом думает, что наступит день, когда Дану это надоест.

А если он не успеет? Если это случится раньше, чем он закончит с диском? Нет, пожалуйста, только не это, Никита готов молиться кому угодно. Потому что если он потеряет Дана... то ради чего ему будет жить?

Телефон продолжает звонить. Никита обреченно смотрит на него. А потом звук обрывается. И в наступившем молчании есть такая окончательность, что Никите кажется, его сердце сейчас разорвется. Каким-то образом он знает - Дан больше не позвонит. Ему надоело. Он махнул рукой на Никиту - сколько же можно. Решил, что тот все-таки сорвался, запил, ушел в загул - несмотря на обещание.

Пожалуйста, думает он, пусть, когда все закончится, он еще сможет спасти хоть что-нибудь из их отношений.

* * *

Дан сидит в машине, сползши на сидении как можно ниже. Довольно удобно, если только не принимать во внимание, что таким образом он провел уже два часа. Из колонок доносится голос Планта, почти вгоняющий в транс. Снаружи две женщины погуляли с собаками, пошептались, кидая на Дана подозрительные взгляды, а маленькая девочка, играющая в классики, заметив его, убежала.

Хорошо, если они посчитали его ревнивым мужем, выслеживающим неверную жену. А если, не дай Бог, маньяком-педофилом? Однако стальная дверь по-прежнему остается закрытой, и Дан остается на своем посту.

Черт возьми, что же он там делает? Все уже минут сорок, как все разошлись, там одна уборщица осталась. Что он там может делать? Уборщица, по счастью, толстенькая пожилая тетенька, иначе Дану бы уже всякие мысли в голову полезли.

Но что там можно делать-то, в пустой студии? Эта мысль прокрутилась у него в мозгах примерно пять тысяч раз за последние сорок минут и продолжает упорно крутиться. Конечно, он может пойти туда... но что-то останавливает его. Дан не знает, что может там обнаружить, но... нет, ему надо просто подождать.

И он ждет, пока Никита выйдет.

Не отвечает на его звонки уже восемь дней. А до этого - Дан вспоминает его сдавленный, какой-то потерянный голос, который мучительно пытается звучать оптимистично. "Да, мы работаем. Все отлично. Прекрасная команда. Нет, сейчас совершенно нет времени. Я тебе позвоню, как закончим". И можно было бы подумать, что таким образом ему деликатно говорят "да пошел ты" - если бы не выдохнутое почти беззвучно в самом конце разговора "Дан..."

Таким голосом не посылают.

Таким голосом Никита иногда шептал его имя в те дни - те странные, блаженные, мучительные дни в начале июля, что Дан провел в его квартире. Олеся с сыном были в доме отдыха, и никуда не надо было спешить, и Дану казалось, что время остановилось... или существует только для них двоих, для него и Никеши.

Он помнит, как у него будто под ложечкой засосало, когда Вася сказал, что не может дозвониться до Никиты и попросил Дана съездит проверить - "вы же друзья". Он мог бы сказать, что они никогда не были друзьями, да и то, что у Васи шло под названием "дружба", давно закончилось. Но не сказал. Он *хотел* поехать. Хотел оправдания, чтобы снова увидеться с Никитой. Сам по себе он бы на это никогда не решился.

Он приехал и звонил, и никто не открывал, но он видел, что окно отворено, ветер трепал занавеску, впрочем, могли просто забыть закрыть, это ничего не значило. Но его как будто что-то под руку толкнуло, заставило всунуть ключ в замок и повернуть его.

Дан помнил, как словно чья-то рука сжала его внутренности, когда он вошел и увидел Никешу, в бреду, с пересохшими губами, мечущегося по кровати, с хрипом делающего каждый вдох.

Он вызвал знакомого врача, а руки все время нервно тянулись за сигаретой, пока с Ником возились, пока выписывали лекарства. Все оказалось не так страшно, просто ангина и очень высокая температура, но... от такого тоже умирают.

А потом Никита пришел в себя... и Дан понял, что не сможет уйти. Он позвонил Олесе, сказал, что дела задерживают его в городе, он не может приехать в дом отдыха. Из-за работы. Она всегда к этому относилась спокойно, поняла и сейчас. Он чувствовал себя мерзавцем и лжецом, но он не мог уйти. Ему казалось, что как только он уйдет, с Никешей опять что-нибудь случится... и тогда Дан потеряет его навсегда.

И были дни, когда Никита выздоравливал - и в один из этих дней Дан каким-то образом оказался в его кровати... Это было как медовый месяц. Они не могли насытиться друг другом. Дан вылезал только чтобы сходить в магазин и приготовить поесть, а потом снова нырял в постель к Никите.

И все удавалось, ему казалось, что энергия из него так и бьет ключом, столько энергии, что хотелось переделать мир под себя. Васильев твердил по телефону, что болезнь Никиты так некстати и надо взять другого вокалиста, но Дан поговорил с ним так, что тот оставил эту мысль. Все было легко и просто.

Потому что достаточно было скинуть с себя одежду, и ничего больше не имело значения.

Иногда Дану казалось, что он никогда не был так счастлив, как тогда, прижавшись щекой к ключице Никиты, чувствуя, как его волосы щекочут лицо.

А в перерывах Никита снова брал телефон и набирал номер Светы, и слушал, что "абонент отключен или временно недоступен". Дан тоже пытался ей звонить, толком не зная, что скажет, но она действительно отключила телефон.

Наконец он не выдержал: "Ты хочешь ее вернуть? Зачем? Что ты можешь ей дать?"

Это было жестоко. Он ведь знал, что Никеша будет счастлив, если она вернется. Это Дан не хотел, чтобы она возвращалась. При том, что сам он никогда бы не бросил Олесю и сына, не пережил бы, если бы они оставили его.

И все-таки он сказал это. У Никиты был такой вид, словно он получил удар под ложечку. "Ты прав" - он осторожно положил телефон на пол, и Дан понял, что он больше не будет звонить.

Дан просил прощения, а Никита качал головой и повторял, что так и есть, он ничего никому не может дать, а Дан говорил, что сморозил глупость, и еще - что *ему* все равно, *ему* не надо ничего давать, ему нужен Никита такой, как он есть.

Это был полубезумный, взвинченный разговор, когда они оба говорили вещи, которые едва ли признавали даже самим себе. А закончилось тем, что Никита стоял на коленях и клялся, что никогда больше. Никогда больше не будет пить. Никогда больше не будет курить траву. И Дан говорил - не обещай того, чего не сможешь сдержать, поклянись хотя бы не напиваться.

И он тоже стоял на коленях перед Никитой и тоже клялся - клялся, что никогда не отвернется от него. Кажется, они оба плакали? Он только помнит, как целовал мокрое лицо Никиты, а тот сжимал его пальцы так крепко, что было больно, но Дан не возражал, так и нужно было.

С того дня, казалось Дану, что для них обоих должна была начаться новая жизнь. Никита восстановил голос невероятно быстро - как они оба шутили, секс действительно оказался лучшим лекарством. И начал записывать диск с Васей. И... Где-то что-то оборвалось.

Оно не могло оборваться, Дан не хотел в это верить! Ну не верь, шептал ему холодный внутренний голос. Ты же знаешь, какой Никита. Неужели ты думал, что он сможет измениться - ради тебя? Ему тридцать четыре года, ты не можешь постоянно следить за ним - потому что как только ты отвернешься, он слетит с катушек.

Было стыдно, но Дан звонил знакомым, использовал свои связи, чтобы узнать, что происходит. Вроде бы, все нормально, проект писался, Никита работал. Тогда что? Что? Никита и раньше мог работать даже под кайфом - до определенного момента... пока все не рассыпалось на куски. Так он расстался со "Стрельцами". Из-за этого Вася поначалу отказался от его услуг.

Оставь его, шепчет холодный голос. Ты же его не спасешь. Если он такой, то все бесполезно.

Я уже это делал, отвечает Дан, я бросал его. Нам обоим это *та-ак* помогло.. И в любом случае, мне надо с ним поговорить.

Дверь хлопает. Дан резко садится, а сердце его подскакивает. Да, это Никита - и Господи, как же он скучал по нему! Сколько они не виделись - две недели? Наверное, Никита никогда не перестанет действовать на него так - словно все внутри у Дана тает и плавится.

Никита на мгновение останавливается у подъезда, закуривает, заслоняя сигарету от ветра. Что с ним такое, замечает Дан. Жаркий день, а он в свитере с длинными рукавами, волосы... чтобы Никита да вышел с немытыми волосами - этого Дан на своей памяти вообще не помнит.

- Никита! - Он окликает его до того, как тот продолжает путь.

Ник поворачивается - как будто его стегнули плетью. Стянутые в хвостик волосы, впалые щеки и загнанный взгляд. Он делает несколько шагов к машине Дана, как завороженный... как человек, увидевший свой худший кошмар.

Так-то ты рад меня видеть.

- Данил... ты чего здесь?

- Тебя жду. - Гнев охватывает его. Он представлял этот разговор как-то по-другому. - Садись.

Пусть только попробует поспорить. Но Никита послушно залезает в машину. Дану кажется, что он вздрагивает и морщится, когда садится.

- Что у тебя с телефоном?

- С телефоном? - По-прежнему этот голос - тусклый, как у робота... как же он поет-то? - Все в порядке.

- Да? И сколько у тебя скопилось моих пропущенных звонков? Или ты их стираешь?

Рука Никиты судорожно дергается к телефону, словно он пытается прикрыть его.

- Я... я бы тебе перезвонил. Просто сейчас много работы.

- Я вижу.

Как все это... по-идиотски. Дан и не думал, что будет легко, но трудно оказывается до одурения. Почему должно быть именно так? Почему у них, для разнообразия, не может все пойти по-нормальному?

Потому что ты выбрал не того человека, брат, отвечает внутренний голос, и сейчас он подозрительно похож на голос Алекса. С Алексом было легко. С Вадимом было безопасно. Но ему нужен был Никита. Он хотел только Никиту.

- Дан...

- Что? - он взрывается неожиданно для себя. - Что ты хочешь мне сказать? Что тебе неудобно меня послать? Да ради Бога, я только вздохну с облегчением, если ты это сделаешь! Давай, говори: "Я встретил кое-кого, ты мне больше не нужен". Не будь таким трусом, хотя бы немного честности я могу от тебя ожидать?

Никита смотрит на него почти черными глазами. Дан замечает, что губы у него искусаны в кровь. Он выглядит замученным. Может быть, действительно много работы?

- Никого я не встретил, - говорит он.

Никого он не встретил! С той же скоростью, как несколько секунд назад гнев, на Дана накатывает облегчение. Конечно, почему он должен верить, это всего лишь слова... Но он верит Никите. Он верит.

Он тянется и обнимает Никиту, кладет руки вокруг его плеч и чувствует, как тот вздрагивает. На несколько мгновений, каждое из которых длится вечность, его тело остается напряженным, неподатливым. А потом - словно что-то ломается - и Никита тянется к Дану, его руки обхватывают Дана, его лицо вжимается в плечо Дана.

Плевать на старушек и девочек, думает Дан. Он не хочет терять ни мгновения этого объятия. Он перебирает грязные волосы Никиты, и в этот момент он почти счастлив.

А несколько биений сердца спустя его взгляд падает на слегка задравшийся рукав Никитиного свитера. И на пятно синяка, расползающееся по внутренней стороне его руки.

Дана словно ледяной водой окатывает. Он выпрямляется, и Никита отшатывается от него, и в его глазах страх и вина. Словно он ребенок, который нашкодил, а Дан - взрослый, который сейчас его отчитает.

Как же я устал от этого, думает Дан.

Он смотрит, как Никита бросает взгляд на приподнявшийся рукав, тянет его вниз - и рука Дана автоматически хватает его запястье.

- Это что?

- Не трогай меня! - Никиту будто током пронзает. Глаза сужены, полны ярости и страха. И весь он как натянутая струна, его запястье в руке Дана кажется сведенным судорогой. Но Дан не отпускает.

- Ты начал колоться? - спрашивает он мертвым голосом. Уже понимая, что ответ не имеет значения. Что если да, то все кончено. Он его уже не спасет... да и пытаться не нужно будет. И все же продолжает говорить. - Обещание обещанием, но ты нашел, как его нарушить. Правильно, ты обещал насчет алкоголя и травы, а это совсем другое...

Ему кажется, он сейчас потеряет сознание. Никита выглядит не лучше, но Дана это почти не волнует. Ему так больно - он даже не знал, что бывает так больно.

- Я не использую наркотики, - говорит Никита. Но это ведь только слова, правда? Только слова?

- Да, конечно, - говорит Дан с отвращением. - Наверное, у тебя есть какое-то другое объяснение этому. Вот только я не хочу этого слу...

Он с гневом отпихивает руку Никиты, одновременно дергая вверх рукав. Ему совсем не хочется смотреть на следы уколов...

Он потрясенно моргает. Это совсем другое. Синяки идут не от вен. Это больше похоже... на отпечатки пальцев. Чьей-то руки. Как если человека схватить за запястье и выворачивать руку.

Он только и смотрит на его руку, пока Никита резким движением не опускает рукав. А в следующее мгновение тянется открыть машину.

Дан всегда соображал очень быстро. Удар по кнопке - и двери заблокированы - и Никита выглядит, как крысенок, загнанный в угол.

- Открой!

- Нет.

- Что нет? Пошел ты...

- Никита!

Дан кричит это имя, словно таким образом пытается докричаться до рассудка Никиты, заставить его понять. И странно, кажется, это почти помогает. Никита замирает и смотрит на него, и мгновение Дан не может сообразить, что сказать.

- Кто это сделал?

Он все видел, там следы, свежие и уже посветлевшие - это явно не один раз было. И вдруг остальные вещи тоже начинают иметь смысл - как Никита дернулся, когда садился, как напрягся, когда Дан коснулся его. Даже его грязные волосы...

- Кто это? - спрашивает он. - Вася что... ему понадобилось, чтобы ты с каким-то спонсором?

Никита выглядит белым от злости, и Дан очень боится, что каким бы ни был ответ, их отношения этого не переживут.

- Какое тебе до этого дело?

Ну конечно. Ему нет никакого дела. Ему совершенно пофиг! Об этом он и кричит.

- Действительно, какая мне разница! Мы ведь совершенно чужие люди!

- А что, нет, что ли? - В голосе Никиты упрямая жестокость. Такая, с которой он будет ранить самого себя и всех остальных, но не сдастся.

Поэтому сдается Дан.

- Ты знаешь, что нет, - говорит он. - Ты уже никогда не будешь мне чужим.

Никита набирает воздух, собираясь что-то сказать - и вдруг не говорит ничего. Они оба молчат. В паузу вплетается неземной голос Роберта Планта, поющего о земле под названием Кашмир. И странно, в этой паузе есть что-то удивительно правильное. Словно заговорить сейчас - значит нарушить гармонию.

Потом Никита опускает голову, утыкается лбом в руки. Его голос звучит глухо.

- Я не хочу об этом говорить. Я сам справлюсь. Мне нужно только немного времени. Альбом закончим и... Если бы ты не приехал...

Дан усмехается.

- Если бы я не приехал? То ты бы продолжал не отвечать на мои звонки. И сколько бы это могло длиться? - Он обрывает смешок, встряхивая головой, волосы падают на лицо, и он раздраженно убирает их. - Я ведь не отвяжусь.

Никита вскидывает на него голову, и его взгляд становится одновременно беззащитным и обиженным. Как будто он хочет сказать: "Ну и не отвязывайся, тебе же хуже".

Да уж не отвяжусь, думает Дан. У меня бульдожья хватка. Я получу ответ, а потом... потом этому подонку не поздоровится. У Дана зубы сводит от ненависти, но эта ненависть, ледяная и разрушительная, может подождать. Она ему понадобится... когда он выплеснет ее на того, кто этого заслуживает.

Но сейчас... сейчас он позволяет ненависти уйти. Для нее нет ни места, ни времени. Да и вообще ничего нет и не важно - кроме Никиты рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки - и этого Никитиного взгляда: как будто он хочет одновременно оказаться как можно дальше отсюда и в то же время умоляет не отпускать его.

Я никуда тебя не отпущу, мой хороший, думает Дан. Даже если это когда-нибудь погубит нас обоих, я буду с тобой. Он протягивает руку - осторожным, плавным жестом, словно боится вспугнуть - и обнимает Никиту за шею. Притягивает ближе, пока тот не кладет голову ему на плечо. А потом, несколько секунд спустя, Никита продевает руку под локоть Дана. Его длинные пальцы с перстнями холодят обнаженную руку Дана. Дан кладет сверху свою ладонь и держит.

Соло Джимми Пейджа длится и длится, выворачивая душу.

Вот так я хочу, чтобы было всегда, думает Дан. Ты рядом, ты в моих объятиях, и я знаю, что с тобой, с нами все хорошо. Прошлое не хочется вспоминать, а будущее смутно, но есть сейчас, и это самое важное.

Держи меня. Не отпускай. А я не отпущу тебя.

КОНЕЦ

****************************************************************************

ЛЕТОМ НУЖНО ОТДЫХАТЬ

Идея была хорошей. И естественно, все пошло не так, как задумывалось. Дан, на основе уже имеющегося у него опыта, был частично к этому готов. К тому, что вылазка на природу окажется совсем не таким романтичным и приятным занятием. Для начала долгая поездка в постепенно разогревающейся машине, пара заторов на дорогах... Не хватало только хныканья уставшего Сережки на заднем сидении и вздохов утомленной Олеси. Впрочем, Никита делал поездку по-своему примечательной. Сперва он с философским видом курил и поглядывал на часы, потом попытался читать, но солнце било в глаза, так что ничего из этого не получилось. Поэтому он убрал книжку и начал то, что через полчаса Дан про себя начал называть не очень лестным словом "пиздеть". Ему жарко. И когда они, наконец, приедут. И уверен ли Дан, что они едут правильно. И есть же другие озера, намного ближе.

Как будто это была идея Дана - отправиться покупаться и позагорать, а Никиту он насильно в нее вовлек!

У озера тоже все оказалось не так весело. В умниках, решивших в хороший денек выбраться на свежий воздух, нехватки не было. Хорошо еще, что они выбрали будний день, в выходные, наверное, тут вообще не протолкнуться, думает Дан. А в остальном все так, как обычно в таких поездках, приходит он к выводу. Палящее солнце. Чей-то ребенок, упрямо пытающийся вылить ведерко воды именно на их подстилку. Собаки, шумно встряхивающиеся и окатывающие всех водопадом брызг. "Фабрика", соперничающая с "Тату" из открытых дверей машин. Соблазнительный запах шашлыков.

Что еще ему запомнится? Никита, сидящий на подстилке в позе лотоса, на голове вытертая банданка Guns'n'Roses, в руках карты и сигарета.

- Ты сгоришь.

- Не-а. Я не сгораю.

И из наушников Никитиного плейера "Черный Обелиск" - "Где же вы, где, светлые ангелы..."

Неужели они надеялись на какую-то интимность? Это было просто глупо. Хорошо еще, что вокруг них расположились почтенные семейства с детьми и никто не подбегает за автографами. Но зато и никакого лишнего жеста себе невозможно позволить.

И все-таки оно того стоило, думает Дан. Он ведь хотел этого. Хотел поехать куда-нибудь с Никитой - хоть на один день, но вырваться из Москвы, из ограниченного круга: квартира-салон машины, единственные места, где они могут быть вместе. Ему хотелось... он сам не знал чего. Какой-то иллюзии нормальности? Наверное, желать этого как раз таки и было ненормально.

Для нормальности у него были Олеся и сын. С ними он мог ездить купаться и загорать, таскать на руках визжащего от восторга Сережку, получать из рук Олеси размокший теплый бутерброд и нагревшийся огурец. Никита... разве когда-нибудь в их отношениях что-то было нормальным?

Ты слишком много на себя берешь, Даниил. Не кажется ли тебе, что есть вещи, которые не изменишь?

Но Дан никогда не боялся слишком много на себя брать. Гораздо страшнее, как оказалось, было взять на себя слишком мало.

А значит, они будут загорать, и купаться, и играть в карты до одурения. И пусть от такого однообразия можно взвыть через два часа, а день такой бесконечный, Дан знает, что этот день у них все-таки будет. День, когда они - кто? Друзья? Почти семья?

Нет... Семья - это другое. Это Олеся и Сережка. А Никеша, Ник... Раньше Дан никогда не ставил на одну доску свои привязанности и свою семью, святое.

С Ником он многое делает впервые.

Впрочем, может быть, стоит не думать об этом. К тому же, у Дана есть дополнительные причины, почему выбраться на природу было хорошей идеей. Не сидеть же все время в городе, вон, Никите это пойдет на пользу, середина лета, а он весь белый. В конце концов, работа над альбомом закончена, теперь можно и отдохнуть.

И лучше так, чем с какими-нибудь друзьями, которые с радостью нальют, а если откажешься, то они уже и не друзья, мимолетом думает Дан.

Никита сосредоточенно изучает карты и отрешенным жестом засовывает под банданку выбившуюся прядь волос. Дан прикуривает две сигареты и одну протягивает Никите. Тот берет ее, даже не взглянув.

И только к вечеру, часам к девяти, все становится именно так, как им представлялось, когда они планировали эту поездку. Народ в основном разъехался, а те, кто остался, как-то примолкли и расположились на достаточном отдалении, чтобы над озером воцарилась тишина. Вода, днем кишевшая от детей и собак, кажется гладкой, как зеркало. И широкая оранжевая дорожка тянется от солнца, садящегося на другом берегу.

Дан жмурится от по-прежнему яркого света, отворачивается. И замирает. Деревья перед ним все пронизаны солнечными лучами - так, что лес кажется золотым и прозрачным. И такие же пляшущие полоски золота на лице Никиты. Тот, уже в джинсах, выжимает хвостик мокрых волос и морщит нос.

- Все-таки сгорел?

- Да нет... - Но вид у него виноватый, и эту виноватость Никита пытается спрятать за ослепительной улыбкой, которая выходит не очень уверенно.

Если я сейчас не дотронусь до тебя, думает Дан, я умру.

Он оглядывается по сторонам и делает шаг к Никите.

- Ты с ума сошел, - шипит тот и тоже озирается, но уже поздно, пальцы Дана вплетаются в его мокрые волосы, и одним рывком Дан подтягивает Никиту ближе, впивается губами в его рот. У Никитиного рта привкус сигарет и пива - вкус, знакомый почти как свой собственный, и несколько секунд Дан не думает ни о чем, только наслаждается этим ощущением... которое так похоже на блаженство, если бы только не надо было думать о том, чтобы все закончить, пока кто-нибудь не заметил.

Никита прижимается к нему, теплый, мокрый и настойчивый. И Дан, наконец оторвавшись от его губ, все-таки держит его в объятиях еще мгновение, чтобы успеть жарко выдохнуть ему в ухо:

- Как же я тебя хочу.

Кажется, он никогда этого еще не говорил - вот так откровенно и прямолинейно, обычно он действует более изощренно. И его потрясает, какими беспомощными становятся глаза Никиты - словно Дан сказал что-то, от чего он боится потерять себя.

- Тогда поехали отсюда, - шепчет он.

А закат? Они хотели посмотреть закат.

- На хрен закат, - говорит Никита.

И дальше следуют два часа в дороге в нагретой машине, и стояние в небольшой пробке, и как тут можно сохранить эрекцию! И хочется пить, а воду, и пиво, и вообще все они уже выпили. Но каждый раз, когда они смотрят друг на друга, их охватывает смех. И пальцы Никиты скользят над бедром Дана, не прикасаясь, потому что и так жарко - и все-таки волоски на руках Дана встают дыбом от возбуждения.

Подъезд, лифт, квартира... и Никита на ходу стягивает майку и пытается одновременно сбросить джинсы. Дан нагоняет его в душе - и оказывается, что два часа ничуть не умерили его энтузиазм. Он целует Никиту и забывает дышать, когда пальцы Ника обхватывают его член и начинают двигаться - именно так, как нужно, и от каждого движения Дан вздрагивает, приподнимаясь на цыпочки.

А потом Никита просто соскальзывает вниз, на колени - и его рот, после холодной воды, кажется раскаленным. Дан прогибается и цепляется за плечи Никиты, чтобы не упасть. А руки Никиты продолжают свой путь, о, как умело, дотрагиваясь до яичек и между ягодицами, и Дан роняет душ.

Холодная вода льется на дно ванны, но кто на это обращает внимание, Дан только и слышит, что свое дыхание, и ему кажется, что время остановилось - или наоборот, ускорилось до невероятности. Он не может сдержаться, прижимает голову Никиты теснее, и кончает.

И... он готов свалиться прямо в этой ванне - если бы не Никита, который подхватывает его. Он стоит, обнимает Дана, смотрит на него слегка сверху вниз. Мокрые волосы прилипли к щекам, глаза почти черные от расширенных зрачков, а его член упирается Дану в живот.

И Дан - редкий случай в его жизни - не знает, что сказать. Потому что хочется сказать слишком многое. Ты прекрасен. Мне кажется, я отдам за тебя жизнь. Или... пусть я всегда буду помнить этот момент, пусть это навсегда останется со мной.

Потом они вылезут из душа и пойдут в кровать, и Никеша осторожно войдет в него... он теперь делает это намного осторожнее, чем раньше - так, как Дану совсем не нужно - и Дан не хочет думать, что именно заставило Никиту так изменить свои привычки, так бояться причинить боль. Потом они будут сцеплены вместе - полностью, руками, ногами, их тела будут соединены, и это чувство совершенной близости будет едва ли не лучше, чем само физическое наслаждение. Потом Дан увидит, как горло Никиты вздрогнет, когда тот кончит - и Дан подумает, что это зрелище никогда ему не надоест, никогда не перестанет его волновать.

Они будут лежать рядом - не обнявшись, а так, случайно, как руки и ноги переплелись.

Я не отдам тебя никому, думает Дан во внезапном приступе собственничества. Больше никогда никому не позволю сделать тебе больно. И никого другого в твоей жизни, кроме меня, не будет. Умом он понимает, что это слишком *большие* обещания, никогда не говори "никогда", поэтому вслух он ничего не произносит. Но он не может устоять перед соблазном этих мыслей, этих клятв, даваемых молча - на всю жизнь.

Раньше Дан никогда не считал себя ревнивым, особенно учитывая свою не слишком целомудренную жизнь. Но он очень хорошо запомнил, какое возмущение у него вызвала мысль, что Никиту придется кому-то отдать. Кому угодно - другому человеку, дурной привычке, болезни... Дан на это не согласен.

Он знает, что никогда уже не сможет обманывать себя, пытаясь верить, что он может жить без Никиты. Некоторые вещи впечатываются в мозг навсегда. Например, та ярость, которую ты испытываешь, когда понимаешь, что не можешь защитить тех, кого любишь, от боли и унижения.

Он так и не узнал, с кем именно у Никиты были... проблемы. Ник сказал, что разберется в этом сам - и, кажется, разобрался. Вот только иногда он до сих пор застывает струной в объятиях Дана, и тот не знает, какое прикосновение, какое движение могло это вызвать.

В чем смысл любви, иногда думает Дан, если ты не можешь защитить тех, кого любишь? Он боится думать, сколько боли, наверное, причиняет Олесе, так редко бывая дома, и отнюдь не всегда из-за работы. Хотя она никогда не жалуется, никогда об этом не говорит. Наверное, он с ума сошел, если думает взять на себя ответственность за еще одного человека. Но поздно, это уже сделано.

Никита ерзает на кровати и жалобно вздыхает. Даже в сумраке Дан замечает, как он морщится от боли.

- Что, все-таки сгорел?

- Ну... да.

- Я же тебе говорил. - О, сладость этих слов! Не произнести их невозможно. - Теперь всю ночь будешь мучаться.

- Хм.

- Ладно, у меня, кажется, крем после загара есть.

Дан роется в сумке, одновременно прижимая телефон щекой к плечу и рассказывая Олесе, которая на даче у тестя с тещей, какая в Москве жара и как он устал за день на студии - и эта ложь слетает с губ так легко, но горька, как яд.

А когда он заходит в комнату с тюбиком крема, Никита уже спит.

КОНЕЦ