Juxian Tang
 
Главная страница
Слэш
Яой и оригиналы
[+] Галерея
[+] Дневник
[+] E-mail Juxian
Яой
Название: Невеста Повелителя
Автор: Juxian Tang
Фандом: Ориджинал
Рейтинг: NC-17
Warning: м/м, щупальца, мпрег
Содержание: На протяжении многих столетий бесценные алые камни скрытого в лесах племени служат приманкой для охотников за сокровищами. Мало кто знает, что вскоре сами эти искатели приключений становятся приманкой...

НЕВЕСТА ПОВЕЛИТЕЛЯ

Щупальце медленно развернулось, присоски с чмокающим звуком отделились от кожи, оставляя после себя темно-багровые отметины - переместилось по ноге чуть ниже, а потом свилось с новой силой. Человек закричал. Точнее, пытался закричать - если бы не еще одно щупальце, заполняющее его рот, проникающее глубоко в горло, такое толстое, что почти выламывало ему челюсть. И вместо крика получился только сдавленный, захлебывающийся стон.

Уголки рта у человека были разорваны, и из ранок сочилась кровь, превращая его лицо в бело-алую маску с черными провалами переполненных ужасом глаз. Его взгляд был неотступно направлен на меня, возможно, потому что я был для него самым ярким пятном в полутьме. Его горло судорожно дергалось, словно даже сквозь щупальце, забивающее рот, он пытался молить о пощаде.

Не знаю, сознавал ли он, что молить бессмысленно - слишком поздно для этого. Думаю, что даже если сознавал - он все равно не мог бы остановить себя, цепляясь за любую надежду быть избавленным от мучений.

Его руки от запястий до плеч тоже были обвиты кольцами щупальцев, впивающихся в кожу, и только его кисти красноречиво свидетельствовали об агонии - длинные пальцы с вырисовывающимися под кожей костями то растопыривались, то сжимались - беспомощно и бесполезно, когда чудовищные щупальца стискивали, растягивали и выкручивали его тело - словно тряпку, словно бесчувственную вещь.

В его теле не было ни уголка, который бы остался нетронутым, куда не вторглись бы щупальца, тонкие и деликатные на концах и быстро расширяющиеся по длине. Не только его рот - но уши, пупок, уретра, задний проход - щупальца входили во все отверстия, заполняя их до отказа и разрывая в попытках проникнуть глубже. Даже его соски - два узких щупальца тыкались в них, словно пытаясь найти вход внутрь.

Да, таков был Повелитель. Неустанен в поисках удовольствий, которые он мог извлечь из тела предоставленной ему жертвы.

Щупальца снова переместились - только на мгновение освобождая человека, как бы перехватывая поудобнее - а затем дернули его ноги в стороны. Ужасный звук рвущихся связок перекрыл постоянный низкий шум, сопровождающий присутствие Повелителя, и тихий гул барабанов. Человек закричал; даже заглушенный щупальцем, звук получился леденящим. Пальцы с остатками черной краски на ногтях стиснулись в отчаянии, скользя по шкуре чудовища, не причиняя ни малейшего вреда.

Кровь заливала пах человека, смачивая завитки каштановых волос. Головка его полового члена была почти разорвана, сочась кровью - щупальце вошло слишком глубоко. Его анус тоже был разорван - сразу два щупальца вторгались внутрь. Но я сомневался, что несчастный, разложенный на алтаре, еще в состоянии был детально различать источники боли, причиняемой ему. И - я думаю, к счастью - он не знал того, что знал я: худшее для него еще только впереди.

Огромное, гладкое, пульсирующее тело снова поменяло положение, тяжелое биение сердца, ощущаемое всеми присутствующими, казалось, стало громче, заполняя храм непрерывным гулом. Ноги человека, поднятые вверх, жалко дергались в тисках щупальцев. Я видел, как его живот заметно ввалился, когда щупальца были извлечены из него. Его грудная клетка беспорядочно трепетала, словно он не мог толком вдохнуть. Щупальца, которые выскальзывали из него, казались бесконечными - сначала толстые, едва не с мое запястье толщиной, потом все тоньше - и уже переходящие лишь в тянущийся за ними след крови и слизи.

Я знал, что анус жертвы, должно быть, не просто разорван, но и, как и его прямая кишка, поврежден зубчатыми присосками на щупальцах. Однако все это не имело значения - потому что эти повреждения будут пустяком по сравнению с тем, что еще сделают с человеком до того, как все закончится.

Повелитель опять пошевелился. Я не смел смотреть на него, поднять глаза выше, чем бледное тело на алтаре, разрываемое безжалостными щупальцами - и все же мне казалось, что я чувствую на себе взгляд огромных зеркальных глаз из темноты. Но на что я должен был смотреть - и видел с обжигающей четкостью, впечатывающей этот образ в сетчатку моих глаз - было то, как огромный орган Повелителя останавливается у растянутого ануса человека. И потом, без паузы, всего лишь за счет усилия мускулов, входит внутрь.

Человеческое тело не могло сопротивляться этому вторжению. Струйки алой крови побежали по серому камню алтаря - на котором другие струйки, пролитые годы назад, уже давно высохли и потеряли цвет. Ужасный хрип вырвался из горла человека. Его ногти бесполезно царапали алтарь, оставляя кровавые следы. В этом зрелище было слишком много деталей, которые, я знал, я не забуду никогда в жизни - например, как плоский живот жертвы все больше и больше приподнимается изнутри, заполняемый гигантским органом.

Щупальца фиксировали человека в неподвижности - в удобной для проникновения позе. И проникновение продолжалось - до предела, до желаемой Повелителю точки - и потом обратно, беспощадное, мучительное вытягивание. И снова внутрь, быстро и яростно. В темных глазах жертвы застывшее отчаяние было за пределом того, что способен испытывать человек - по крайней мере, испытывать, сохраняя рассудок.

И в унисон с вторгающемся в него членом, изо рта человека выскальзывало и опять входило внутрь пульсирующее щупальце.

В этих движениях был ритм, ритм, который невозможно было отрицать - и я слышал, как барабаны, который до сих пор были едва слышны, подхватили его. Звук нарастал, превращаясь в оглушительную дробь. Этот ритм - я ощущал, как он проходит сквозь мое тело, словно вступая в резонанс с ним. И, несмотря на ужас и отвращение, что я испытывал, глядя на ужасную картину, казалось, будто клетки моего тела начали жить собственной жизнью, приходя в возбуждение, требуя действий, требуя движения.

Я все еще стоял на месте, понимая, что еще рано - пусть даже мое тело вибрировало от неудержимого импульса. Член Повелителя работал как огромный поршень, все быстрее и быстрее, долбя обнаженное тело с чавкающим, мокрым от крови звуком. Человек уже не кричал, только хрипел, даже в те моменты, когда его горло не было блокировано щупальцем.

Мое сердце колотилось в груди, словно птица, пытающаяся проломить прутья клетки - и мне казалось, что оно так и вырвется, вместе с моей жизнью - если только я сейчас же не сдвинусь с места, если я не сделаю того, что требует от меня бой барабанов и безумное возбуждение, пропитывающее воздух.

И вот, наконец: толчок в спину - краем глаза я успел увидеть морщинистое лицо верховного жреца - и я рванулся вперед, сбрасывая свое алое одеяние. Облегчение переполняло меня, словно я наконец-то получил возможность сделать то, чего ждал и хотел всю жизнь.

Щупальца Повелителя, которые выглядели холодными и скользкими, были шершавыми и странно теплыми - но мне это казалось естественным, как будто я всегда знал, что так будет - и я вскарабкался по ним вверх, на алтарь, поднялся над распластанным на нем человеком. Под ногами я чувствовал его еще теплую кровь - а прямо передо мной колебалось и пульсировало необъятное тело Повелителя.

- Я здесь! - закричал я. Мой собственный голос показался мне диким и пронзительным - возможно, никогда в жизни еще он не звучал большей страстью. - Оставь его, возьми меня! Я твоя невеста!

В этот момент я не испытывал страха - как будто страх относился к какой-то другой реальности; а для меня существовало и было единственно важным только то, что я должен был сделать. Я наклонился, обхватывая обеими руками член Повелителя - мои ладони так и не сошлись вокруг него - выдирая его из разорванного тела подо мной и направляя его к входу в мое тело.

Я знал, что если ошибся всего лишь даже на несколько секунд, движение продолжится - и Повелитель войдет в меня, пронзив меня, как бабочку. Но я не успел испугаться. Огромный член дрогнул в моих руках, и я почувствовал, как горячая густая жидкость заливает мои ноги, бедра и половые органы. Я двигался, словно во сне - как будто кто-то другой управлял моим телом; я набирал в ладони эту жидкость, текущую по ногам, втирал ее в свой вход, пальцами проталкивая ее глубже, стараясь удостовериться, что сперма Повелителя проникла в меня... и укоренилась там.

В этот момент я даже не знал страха перед взглядом обсидиановых глаз, блестящих как зеркало, там, наверху. Я встречал взор Повелителя - и на мгновение мне показалось, будто что-то во мне понимает выражение его глаз - отвечает им. И когда гигантский огромный орган был вырван из моих рук, щупальце скользнуло по моей щеке - тыльной стороной, без присосок - но я даже не испытал удивления.

Барабаны смолкли, а Повелитель уходил, задвигался в темноту - с быстротой и ловкостью, немыслимой для существа такого размера - и биение его сердца, давящее на уши, становилось все тише. И тогда, словно вдруг обрезали нить, удерживающую меня на ногах, как куклу, я почувствовал, как падаю - вниз, на алтарь, в последний миг ощутив твердость камня и тепло изувеченного тела подо мной.

* * *

Дождь шумел по листьям - как будто какой-то зверь ворочался в деревьях, ломая ветви и застилая свет своим телом. Вот и сезон дождей начался, думал я, неужели я мог так долго спать... Впрочем, не стоило удивляться, напомнил я себе, ничему не стоило удивляться. Удивление принадлежало миру живых. Я же был мертв - с тех самых пор, как жрецы выбрали меня в невесты Повелителя.

Я был мертв - но мое тело все еще испытывало кое-какие нужды - а мои органы чувств охотно и даже с каким-то любопытством улавливали острый запах трав, свет лампы у стены, потом движения угловатой тени. Я узнал тень, узнал худые старческие пальцы и острое лицо.

- Макута, - прошептал я.

Жрец-врачеватель дернулся, словно я втянул его плетью, резко повернулся ко мне. Его птичьи глаза впились в мое лицо.

- Госпожа Эйес проснулась.

От звука этого имени, которое стало моим, заменив мое настоящее имя, сердце у меня сжалось. Я напомнил себе, что не должен жалеть о прошлом - мертвецам уже поздно сожалеть.

- Желает ли госпожа пить?

Я провел языком по губам, прислушиваясь к своему состоянию.

- Нет, Макута. Я хочу... мне нужно...

Он кивнул. Я приподнялся на кровати, простыня, которой я был укрыт, соскользнула - но Макута уже стоял рядом, подавая мне просторное белое одеяние, демонстративно глядя в сторону. Я мог бы найти смешной его внезапную скромность - принимая во внимание, что именно он оперировал меня, подготавливая к моим обязанностям. Но это было раньше... а теперь "госпожа Эйес" заслуживала скромности.

Он подал мне руку, помогая встать. Комната только раз качнулась вокруг меня, а потом я удержался на ногах почти без всякого труда. Видимо, эффект того зелья, что жрецы дали мне выпить перед церемонией, практически выветрился, а никакому физическому ущербу я не подвергся.

Макута проводил меня до уборной, и я услышал его торопливо удаляющиеся шаги еще до того, как принялся за дело. Такая стыдливость была бы странной между мужчинами; только я уже не был мужчиной... я был...

Отправление естественных нужд было мучительным процессом с самой операции - плата за новое строение моего тела - но я смирился с этим, как и со многим другим. Однако я не мог отвести глаз от своего живота, пока абсолютно плоского, не мог не коснуться его ладонью, словно надеясь (о, надеясь ли?) ощутить биение пульса под ней.

- Макута, - позвал я, возвращаясь в палату. Он повернулся, прочел вопрос в моих глазах. Его взгляд засиял.

- Да. Да. Повелитель благословил нас. Дважды.

- Что?

И в этот момент я вдруг четко осознал, что мы не одни в комнате. Не уверен, что это было - услышанный вздох, движение? Я резко повернулся. На кровати у стены, полуприкрытый простыней, лежал человек. Я узнал его - узкое и белое тело, рассыпанные по плечам каштановые волосы - я так хорошо помнил все это, только не думал, что когда-нибудь еще увижу.

Меня шатнуло. Кажется, я до боли вцепился в пальцы Макуты. Он снова кивнул на мой невысказанный вопрос.

- Да, это он. Он выжил.

Мысли проносились в моей голове безумным вихрем. Как, почему? Это было немыслимо! Еще ни один человек не пережил совокупления с Повелителем! Именно поэтому был выработан специальный ритуал, с жертвой, которая должна будет испытать всю силу похоти Повелителя - чтобы невеста после этого могла принять в себя его семя, сохранив свое тело невредимым до того времени, как придет время дать жизнь ребенку.

И несчастный безумец, которого заманили к нам истории о принадлежащих нашему племени кроваво-красных камнях немыслимой ценности - истории, которые были полнейшей правдой, потому что именно этими камнями Повелитель расплачивался с нами за служение и именно на них строилось наше благосостояние - этот пришелец, охотник за сокровищами, должен был сыграть свою роль... как и десятки других искателей приключений на протяжении веков до него.

Что ж, он сыграл свою роль - я был свидетелем этому. Дорогая плата за одно мгновение прикосновения к ослепительно-алому камню баснословной цены.

И вот теперь он лежал передо мной, на больничной койке в палатах жреца-врачевателя, и его грудь, обвязанная бинтами, слабо вздымалась.

- Почему? - я снова перевел взгляд на Макуту.

- Я не знаю, - он пожал плечами. - Может быть... Повелитель пожелал двух невест.

- Что? - и его слова - о том, что мы благословлены дважды - начали доходить до меня.

- Да, - торжественно произнес Макута. - Он тоже беременен.

Я едва мог бы описать, что я чувствовал в этот момент, глядя на бледное лицо человека, распростертого на кровати. Наверное, ревность была бы наиболее подходящим словом. Как это могло случиться? Я был избран для Повелителя! Я смирился с тем, что через восемь месяцев моя жизнь прекратится, когда я отдам ее для рождения ребенка Повелителя. Я прошел через мучительную операцию, перестав быть мужчиной, став *чем-то*, двуполым - или скорее, бесполым существом. И вот теперь он, этот чужак - этот вор! - был благословлен той же честью, что и я?

- Но он, - внезапно вспомнил я, - как он может... ведь он... не переделан?

- Очевидно, это не имеет значения, - с усмешкой произнес Макута. - Когда Повелитель хочет благословить, преград для этого не существует.

Я смотрел на лежащего человека, и мое сердце сжималось от ненависти к нему - и еще от какой-то странной эмоции, которую я пока не мог определить.

Вор был молод - возможно, всего на несколько лет старше меня - и, как ни мало мне хотелось признавать это, хорош собой. Возможно, из-за этого Повелитель, облик которого был чудовищен на человеческий взгляд, но который всегда предпочитал в качестве своих невест самых красивых представителей племени, сделал с ним это. Не убил его - а превратил в носителя своего ребенка - так же, как и меня.

- Закончите вы все равно одинаково, - улыбаясь, произнес Макута.

Порой мне казалось, что мои соплеменники были ничуть не менее жестоки, чем Повелитель.

В этот миг вор шевельнулся. Что ж, он мог пережить то насилие, что совершили над ним - но было очевидно, что от смерти он отдалился всего лишь, возможно, на полшага. Его лицо было бледным до желтизны, с темными синяками и запекшейся вокруг рта кровью. Пряди каштановых волос прилипли к покрытому потом лбу. И все же - даже в таком состоянии было заметно, какие длинные у него ресницы - никогда раньше я не видел, чтобы ресницы действительно отбрасывали тень на щеки. Его узкое длинное тело было все перебинтовано, и из-под бинтов были видны те многочисленные места, где присоски Повелителя оставили на нем зазубренные раны. Я не мог не смотреть на его живот... когда Повелитель насиловал его, я был уверен, что там все разорвано... как Повелитель мог надеяться, что этот человек сможет выносить его ребенка?

Узкие руки с длинными пальцами - дурацкая черная краска на ногтях почти стерлась - взметнулись, заскребли по груди. Вор шевельнул пересохшими губами.

- Пить...

- Тск, - Макута осуждающе покачал головой.

- Что? - я смотрел ему прямо в глаза. Внезапно я осознал, что принял на себя тон, подобающий не тому мальчишке, каким я еще недавно был - а скорее госпоже Эйес. - Все-таки не выживет?

- Он выживет, - спокойно ответил Макута. - Если Повелитель выбрал его, он протянет эти восемь месяцев, так или иначе.

Кряхтя, он доковылял до стола, налил из кувшина в плошку какую-то жидкость. Я не знаю, что заставило меня сделать шаг к нему, отнимая плошку - впрочем, он даже не подумал мешать мне. Хотя, наверное, если бы я попробовал навредить этому человеку, Макута воспрепятствовал бы мне, пошел бы даже против "госпожи Эйес".

Но я просто сел на край кровати и поднес плошку к губам вора. Его руки слепо блуждали в воздухе, мешая, а не помогая мне. Но горло его жадно дернулось, когда питье попало ему в рот. И тут же его лицо исказилось, он жалобно застонал - почти заскулил.

- У него все горло стерто, - пояснил Макута. - Мы ему варим специальный отвар, чтобы облегчить его страдания.

У меня застучало в висках. Если бы... если бы хоть кому-то из них было знакомо милосердие, они бы не стали "облегчать его страдания" - не стали бы лечить его. Они бы прикончили его - или дали ему умереть. Но, возможно, во мне все-таки говорила ревность... и, конечно, я знал, что ни один из жрецов никогда не поставит какое-то там милосердие выше нужд племени. И они были правы.

Не думая, я просунул руку под голову человека, ощутив жар его кожи и влажность волос, приподнял его, помогая ему сделать очередной глоток. Кажется, на этот раз глотать было не так больно. Он пил, почти захлебываясь, а потом обмяк, и я опустил его на кровать. Он так и не открыл глаз.

* * *

Те одежды, что я теперь носил, как госпожа Эйес - из дорогой ткани, тяжелой и шелковистой - каких у меня никогда не было - отделяли меня от моей прежней жизни с такой же определенностью, с какой меня отделяло от мира живых существо, поселившееся во мне. Каждый день, когда я облачался в эти одежды при помощи двух девочек, целомудренно отворачивающих лица (пока я еще не нуждался в их помощи, но потом буду - да и таков был обычай) - я вспоминал о том, кем я стал. Каждый раз, когда мои прислужницы убирали мне волосы, вплетая в них бусины и золотые нити - я вспоминал об этом.

Каждый раз, когда я шел по селению и видел, как передо мной склоняются мои соседи, шепча почти беззвучно "госпожа Эйес" - и мои бывшие друзья среди них - я отчаянно хотел, чтобы я мог забыть об этом. Все это - наряды, уход, уважение - были лишь обманками... средствами приукрасить смерть.

Каждое утро я клал ладонь на свой пока еще плоский живот, рассматривал себя в зеркале, пытаясь заметить, не изменились ли линии моего тела... и считал дни, которые отделяли меня от окончания срока и которых пока еще было много - больше семи месяцев - но которых становилось все меньше.

А еще я каждый день я посещал палаты жреца-врачевателя. Думаю, жрецы были довольны мной и тем, что я охотно и тщательно слежу за своим здоровьем. Но правда была в том, что я ходил туда совсем не ради осмотров Макуты.

Второе благословение нашего племени... Чужеземец и вор, который должен был умереть на алтаре в качестве жертвоприношения - и которого Повелитель избрал своей второй невестой.

Для него не было шелковых нарядов и драгоценных украшений в волосах. Может быть, потом, когда он оправится - а пока еще его искалеченное тело лишь начинало справляться с нанесенными ему повреждениями. Исхудалый, с плохо заживающими ранами, он большую часть времени лежал неподвижно, порой слишком слабый, чтобы пошевелить рукой или попросить воды.

Не думаю, что Макута говорил кому-нибудь, как я проводил время, приходя к нему. Вряд ли жрецы одобрили бы - госпоже Эйес мало подобало сидеть на кровати рядом с больным, поить его или пытаться скормить ему хоть несколько ложек бульона... или помогать ему пользоваться уборной, когда он уже был в состоянии контролировать функции своего тела.

Когда он впервые открыл глаза, посмотрев на меня, на мгновение я был удивлен. Я помнил его глаза черными - одни зрачки - а на самом деле, они были карими, теплого коричневого цвета, под цвет его волос. Несколько мгновений он смотрел на меня без всякого выражения, а потом его глаза опять закрылись.

И прошло три недели до тех пор, когда он заговорил со мной.

- Ты мужчина или женщина? - это прозвучало равнодушно - и я не знаю, почему в этот миг я испытал такой всплеск радости. Да нет, знаю. Потому что - это все-таки был вопрос. Потому что это был интерес. Потому что до этого он не только не показывал, что ощущает мое присутствие рядом, но, кажется, ему было все равно, жив он или мертв, продолжал дышать только по инерции.

Наверное, любое существо хочет жить - не важно, насколько сильно искалечены его тело и сознание. И на это раз жажда жизни тоже победила.

А еще... я вдруг понял, что, значит, он все-таки сознавал, что я был рядом. Более того, сознавал достаточно, чтобы заметить противоречие между моей одеждой, длинными волосами - и голосом, который я не хотел и не пытался изменить, единственным, что у меня осталось от прошлой жизни.

Возможно, мне не стоило так радоваться этому. Возможно, было бы лучше, если бы он так до конца и не пришел бы в себя, остался вне окружающего мира.

- Ни то, ни другое, - ответил я. - Я был мужчиной. Потом стал... невестой Повелителя.

Я не знал, как он воспринял эти слова - он устало закрыл глаза, и я подумал, что он снова впадает в забытье. И только несколько секунд спустя - я вздрогнул при виде этого - разорванный угол его рта искривился в чем-то, похожем на усмешку.

- Но я-то мужчина, - прошептал он. - У меня там все на месте, я знаю. Похоже, у вашего Повелителя разнообразные вкусы.

Я вытащил Макуту в соседнюю комнату, с трудом сдерживаясь, чтобы не вцепиться ему в плечи и не встряхнуть его хорошенько.

- Он что - все знает?

- Я... госпожа Эйес... должно быть, мы говорили при нем...

Я почувствовал, как тошнота поднимается у меня в горле одновременно со смехом. Вор действительно был полон сюрпризов. Да, все так и было - мы с Макутой говорили при нем постоянно, и, я думаю, жрецы приходили посмотреть на него и обсуждали его - и никто из нас не стеснялся в деталях, думая, что он без сознания.

Что ж, значит, не только его тело оказалось сильнее повреждений, нанесенных Повелителем - но и его разум справился с тем, что ему пришлось пережить. И он даже сумел принять то, что с трудом удалось принять мне - а я жил, слыша истории об этом с детства - то, что в течение восьми месяцев ему придется вынашивать дитя Повелителя - которое при рождении убьет его.

В этот момент я, как никогда, был близок к тому, чтобы повернуться и уйти, никогда больше не возвращаться в эти палаты, потребовать, чтобы Макута посещал меня в моем жилище. Лишь бы не встречаться с этим человеком, который волей случая (или волей Повелителя) стал моим отражением - и был во всем так не похож на меня.

Но я никуда не ушел. И думаю, причиной этому было не только бесконечное одиночество, что я испытывал, став Эйес. Правда была в том, что... меня тянуло к нему. Я, живой мертвец и аберрация природы, чувствовал притяжение к этому - второму живому мертвецу, который умрет в один день со мной.

Машинально я оправил нити в волосах и вошел обратно в комнату, направился к кровати. Темные ресницы вора лениво поднялись.

- Как твое имя? - спросил я.

- Торрес Тайра, - ответил он. - Твое?

На мгновение мне захотелось назвать ему мое настоящее имя, то, что я носил в прежней жизнь, когда я еще был самим собой. Но та гордость, что промелькнула в его ответе - словно его имя должно было что-то для меня значить - заставило меня сказать:

- Эйес. Рубиновая госпожа.

- Господи Боже мой, - произнес он насмешливо, - нашла чем гордиться.

* * *

Мне было семнадцать лет, когда я умер. Когда жрецы объявили мне, что жребий невесты пал на меня. В ретроспективе, пожалуй, мне не стоило этому удивляться. Жребий или не жребий, я был самой подходящей фигурой для этой роли. Без семьи - то есть, никто не станет ныть и донимать жрецов жалобами на несправедливость судьбы. Достаточно хорош собой, чтобы Повелитель поверил, что для него избрали самого лучшего. Привыкший подчиняться и понимающий, что именно племени обязан всем. Я был тем человеком, который не станет цепляться за жизнь.

Наверное, за эти семнадцать лет в моей жизни были и радостные, и грустные события, события, которые были важными или значительными для меня. Но правда была в том - когда я думал об этом, мне казалось, что за семнадцать лет я не жил ни дня. Что только сейчас я узнал, что такое чувствовать себя живым - ярко, отчаянно, ежедневно живым. Какая горькая ирония, что это произошло слишком поздно.

Торрес заставлял меня ощущать себя живым. Торрес, который изводил меня насмешками и презрением, камня на камне не оставляя от моей гордости. Торрес, находящий бескрайнее количество комических моментов в моей ситуации - что звучало тем более пикантно, что его ситуация не слишком отличалась от моей. Торрес, который заставлял меня злиться на него чуть не до слез - а в следующий момент до слез смеяться против моей воли. Торрес, чей мир ограничивался кроватью, которую он пока с трудом мог покидать всего лишь на несколько минут, чтобы постоять на подкашивающихся от слабости ногах - но этой кроватью, этой комнатой я с удовольствием ограничил бы и мой мир.

Каждое утро, после утомительного обряда одевания и причесывания, после испытания для нервов в виде пути через селения, я оказывался здесь, в палатах жреца-врачевателя. Макута уже давно перестал мешать нам, став чем-то вроде удобного предмета мебели. Солнце с трудом проникало сквозь затененные ветвями окна, и Торрес встречал меня ироничным взглядом янтарно-карих глаз.

- Ты тоже это почувствовал, да? - он сидел, откинувшись на подушки, глядя на меня из-под длинной челки - но на этот раз я видел, что его лицо бледнее обычного, и даже губы кажутся белыми. Словно каждое слово, произносимое этим легким тоном, давалось ему с трудом. - Значит, эта дрянь все-таки внутри нас... забавно. Признаться, я все же надеялся, что это какая-то шутка.

Раньше я не знал, что чей-то смешок может так рвать сердце. И что я мог ответить...

- Это не шутка. Да, он зашевелился.

В первый раз. Уже несколько недель я не мог отрицать, что мой живот больше не был плоским, как раньше, и, даже втягивая его, я все равно видел в зеркале неоспоримые изменения. В глаза девочек, одевавших меня, я читал смешанное с ужасом любопытство, и я знал, что они разносят слухи о моем меняющемся состоянии по всему селению. Но ощутить сегодня утром толчок маленьких, но мощных щупальцев внутри меня было несравнимо хуже... я не знаю, как мне удалось не закричать в тот момент от страха и ярости.

И вот сейчас, стоя в дверях и глядя на Торреса, я вдруг ощутил такую слабость, что мне пришлось опереться на косяк.

- Теперь все пойдет по-другому, - проговорил я севшим голосом. Потому что до сегодняшнего дня - я знал это, мне все объяснили - было легко. До сих пор моя беременность не доставляла мне никаких проблем, практически не ощущалась, разве что изменениями фигуры. Но начиная с момента шевеления - последние пять месяцев - дитя Повелителя начнет интенсивно расти.

Сперва я буду испытывать только те неудобства, через которые проходит женщина, вынашивающая ребенка: увеличивающийся живот, боли в пояснице, отекающие ноги, невозможность спать на спине. Растущее дитя будет шевелиться все больше и больше, меняя положение, нанося изнутри удары щупальцами.

Потом... трансформация моего тела зайдет куда дальше, чем при обычной беременности - и из-за этого ни одна женщина никогда не была невестой Повелителя, у женщин просто не было шансов пережить необходимый срок. Мой живот вырастет настолько огромным, что без посторонней помощи я не смогу делать простейших вещей - одеваться, пользоваться туалетом - а потом не смогу и ходить. Мои внутренние органы будут сдавлены и сплющены, я уже не смогу есть. Жрецы будут готовить для меня специальный раствор. К тому же, мои внутренности будут постепенно разрушаться формирующимися присосками ребенка и ударами щупальцев. Конец срока я проведу привязанным к наклонной плите в единственном положении, которое позволит моим легким работать... и не позволит мне двигаться и повредить себе, когда я буду терять разум от боли.

Если мне повезет, я сойду с ума до того, как начнутся роды.

Я знал все это - все это мне объяснил верховный жрец в ту ночь, когда меня объявили невестой Повелителя. И я смирился с этим.

Чего я не мог принять - что сводило меня с ума, яд, впрыскиваемый под кожу - была мысль о том, что Торрес будет умирать рядом со мной - повторно изувеченный Повелителем, точнее, его порождением. Будет снова мучаться, пока дитя Повелителя не покинет его тело, превращенное в кровавую рану.

Кажется... именно эта мысль была излишней. Перед глазами у меня вдруг сверкнула белая молния, а потом пол опрокинулся на меня.

Я пришел в себя, чувствуя прикосновение влажной холодной ткани ко лбу, и открыл глаза. Что-то было не так. Над собой я видел склоненное лицо Торреса. Да, точно - это было неправильно. Обычно он лежал, а я смотрел на него сверху вниз. Я попытался быстро исправить ситуацию.

- Лежи, - его тонкие пальцы - черный лак, которым он почему-то красил ногти, давно стерся - толкнули меня обратно. Он усмехнулся, приподнимая верхнюю губу. - Похоже, всезнайка и всеумейка госпожа Эйес тоже испытывает минуты слабости.

Как ты можешь шутить, хотелось кричать мне. Ты что, не понимаешь, что ты умрешь? Что сегодня нам напомнили, что ты умрешь очень скоро... и очень мучительно?

- Да? Что ты знаешь? Что ты знаешь о том, что я пережил там, под этой тварью? - не может быть, неужели я произнес свой монолог вслух - и теперь я видел, как лицо Торреса исказилось, а его голос звучал жестко, грубо, словно слова застревали у него в горле. - Когда ты там предлагал себя, говоря, что ты его невеста и просил взять тебя...

Я вскрикнул, закрывая лицо руками. За все это время, во время тех разговоров, что мы вели - казалось, что у нас не было запретных тем. Но об этом мы все-таки не говорили. И против логики я почему-то думал, что он не запомнил меня тогда, не был в сознании, не видел и не слышал, что я делал...

Как глупо... и глупо, что меня это волновало, что я испытывал такой стыд в этот момент - и такой страх... и что только один вопрос, совершенно не имеющий отношения к нашей судьбе, колотился у меня в висках. Усилием воли я отнял руки от лица и задал его:

- Ты меня ненавидишь, да?

Конечно, он должен был меня ненавидеть. Ведь он послужил жертвоприношением для того, чтобы я мог осуществить свое предназначение. Как он, должно быть, ненавидел меня... когда я навязывал ему свою помощь, свое присутствие...

В его глазах, янтарно-карих от солнечного света, неожиданно проскользнувшего в комнату, я видел выражение, в котором боялся узнать отвращение... и еще - жалость? Его губы шевельнулись, словно он хотел что-то сказать. Подтвердить мои слова? Добавить что-то, что нанесет последний удар? Я вдруг ясно осознал, каким, очевидно, я был в его глазах - насмешкой над природой, уродцем, чудовищем - и плюс ко всему распущенным, позорным существом, радостно приветствующим свою судьбу... человеком, который никогда не жил - и поэтому был выбран смертью.

- Как твое имя? - внезапно произнес он. И я точно знал, о чем он спрашивает, потому что одно имя я ему уже называл.

- Айвен, - произнес я.

- Сколько можно умирать, Айвен? - сказал он. - Сколько раз ты хочешь умереть... и ради чего?

* * *

- Ты говоришь так, будто у нас есть выбор.

- Выбор есть всегда, - когда Торрес вот так щерил зубы, он становился чем-то похож на лисицу, и я уже знал, что одновременно ненавижу и люблю эту его ухмылку.

- Да, конечно. Бессмысленная успокаивающая банальность.

Он ударил меня по щеке - не сильно, просто шлепнул - так, что бусинки в моих волосах зазвенели - но каким-то извращенным образом это вдруг вызвало во мне радость. Если Торрес не брезговал прикасаться ко мне... значит, он все-таки не полностью испытывал ко мне отвращение.

- Ты доболтаешься. Я не в том положении, чтобы успокаивать себя банальностями. Мы... можем уйти отсюда.

Я думаю, какая-то часть меня ожидала этих слов - потому что они совсем не стали для меня сюрпризом. И на них слишком легко было найти аргументы.

- Меня не охраняют, тебя почти не охраняют, - продолжал Торрес, и я перебил его:

- Зачем? Чтобы умереть в другом месте?

- Опять умирать? Не обязательно. Мой отец, - произнес он, и опять в его голосе прозвучала эта странная гордость, - Майкл Тайра. Лучший хирург-алиенист на Кадарте. В его клинике огромная база данных по различным инопланетным особям и их взаимодействию с человеком. Я уверен, что он сможет вынуть из нас эту дрянь.

Это было почти смешно... нужно ли мне объяснять, что я имел в виду, когда говорил, что с Торресом я чувствовал себя живым? Если он был способен придумывать такие сказки...

- Твой отец лучший хирург на основной планете, а ты таскаешься по закоулкам, охотясь за чужими сокровищами? Не смеши меня.

- Тебе этого не понять. У тебя нет отца.

- Ясно.

Что ж, если ему хотелось придумывать вот такую историю - пусть так. Я даже готов был пойти у него на поводу, подыграть ему... просто потому, что это давало мне шанс еще побыть с ним, лежа на его кровати, воображая, что я ощущаю на простынях тепло его тела... позволяло мне не расставаться с ним.

- И как ты собираешься уйти? До порта пять дней пути через лес. Ты, наверное, и пяти минут на ногах не продержишься.

Его глаза блеснули из-под ресниц.

- О, я дойду, поверь мне. Поэтому я и ждал так долго - чтобы окончательно выздороветь. Но больше ждать нельзя.

Каким-то образом эти его слова отрезвили меня, уверили меня, что он не шутит, не фантазирует. Он действительно верил в своего отца, в клинику, в возможность выжить. Но что еще важнее - он действительно собирался бежать.

- Зачем... - прошептал я онемевшими губами. - Зачем ты мне это говоришь?

Разве ты знаешь меня? Ты же видел, как я охотно бросился в объятия Повелителя. Что если я выдам тебя... я не на твоей стороне, не хочу бежать, я смирился со своей судьбой...

Он взял меня за подбородок. Сколько раз я украдкой рассматривал его руки - длинные пальцы, прекрасные как произведение искусства - и сейчас от сознания, что он держит меня, касается меня, мое глупое тело, которое не должно было ничего чувствовать, нечем ему было чувствовать, вдруг встрепенулось...

- Потому что я знаю, что ты тоже не хочешь здесь сдохнуть, - произнес он медленно, словно стараясь довести до моего сознания каждое слово. - И потому что ты нужен мне. Без карты я отсюда так просто не выберусь. Проведи меня через лес - и мой отец спасет и тебя тоже. Или что, ты скажешь, что хочешь умереть ради своего племени?

Несколько секунд я не отвечал ему, и его пальцы еще сильнее сжали мой подбородок. Но я не отвечал не потому, что не знал, что сказать. Ответ у меня был - и он был прост. Да, я не верил ни одному слову Торреса. Я не верил в его отца, в то, что нас можно спасти. Я не верил, что мы сможем добраться до города - да нас все племя будет искать изо всех сил, ведь мы попытаемся унести с собой два их благословения. Я даже не верил, что Торрес зовет меня с собой именно по той причине, что он назвал - скорее, он мог бы использовать меня как приманку, чтобы отвлечь преследователей. Но все это не имело значения.

Потому что я знал, что пойду вместе с ним. Пусть это будет день, пусть час свободы - пусть потом нас вернут обратно (а что еще с нами могут сделать - никто не осмелится повредить невестам Повелителя). Но я хотел этого дня, этого часа - хотел провести их вместе с ним.

Я всегда был послушным мальчиком, потом покорным юношей. Сирота должен быть услужливым и сообразительным, иначе он не выживет. Я всегда делал то, что от меня ожидало племя.

Лежа на постели Торреса, глядя вверх в его обращенное ко мне лицо, я чувствовал, как мои губы кривятся в улыбке - которая была, возможно, подражанием типичной ухмылке Торреса.

- Я пойду с тобой, - сказал я. - Я сделаю все, что ты захочешь.

* * *

Десять дней. Это срок, который мы определили для себя - чтобы все приготовить, втайне собрать необходимые вещи, убедиться, что за нами действительно не следят пристально - и чтобы Торрес окончательно поднялся на ноги. Эти десять дней казались мне ослепительным полотном, которое струится сквозь пальцы, и взор успевает выхватить только то одну, то другую часть узора.

На самом деле, что-то во мне все время ждало, что это оборвется внезапно. Кто-то узнает о наших планах. Макута слышал и выдаст нас - или у жрецов есть другие возможности подслушивать. Каждый раз, возвращаясь от Торреса, я ждал, что меня встретят в моем доме. Или вздрагивал от скрипа двери, представляя, что сейчас войдут и разлучат нас - навсегда, без надежды снова увидеться, так и продержат взаперти до самой смерти.

Но безумцам сопутствует удача, и день за днем проходил как в лихорадке. Кажется, даже Макута не замечал моего странного состояния, только довольно поглаживал мой живот, говоря, что мы "хорошо растем". Никогда не думал раньше, что буду его так ненавидеть.

- Завтра, - наконец, произнес Торрес. Он шептал мне в ухо, склонившись к моим волосам, и я мог чувствовать, как чуть колышутся бусинки от его теплого дыхания. Иногда мне хотелось как бы ненароком чуть наклониться к нему - и, возможно, тогда его губы прикоснулись бы к моей коже. Но я не думал, что он хотел бы этого... и после всех надругательств над его телом - всеми способами, что только возможно... я не мог пытаться получить от него что-то против его воли... даже случайно.

- Да. Завтра.

- Я хочу, чтобы ты взял один из камней из храма, Айвен.

- Что?

- Я знаю, ты можешь. Ты знаешь, как сделать так, чтобы не попасться в дурацкую ловушку, в которую попался я.

- Да, знаю.

Он все-таки был безумен, Торрес. И у него были янтарные глаза, и темные веера ресниц, и насмешливый рот. И я обещал делать все, что он мне скажет.

- Черт возьми, я не могу явиться к отцу с единственным сувениром в виде восьминогого внука.

Я засмеялся. Я знал, что он и сказал это, чтобы насмешить меня - и я смеялся, хотя смех стоял комом у меня в горле. И тогда Торрес опрокинул меня на кровать, и его длинные пальцы легли мне на щеки. Он смотрел на меня сверху вниз, я видел свое крошечное отражение в его глазах. Он поцеловал меня в губы... и - да, опять разговоры о смерти - в этот момент я умер.

Он все еще держал меня, полуопираясь на меня, когда через несколько мгновений отнял свой рот от моего. Один луч солнца все так же падал на его щеку, ничего не изменилось - а мне казалось, что прошла целая вечность.

- Если ты не хочешь, - сказал он, - я не буду.

- Тебе не нужно делать этого, - сказал я, - я же и так обещал, что буду во всем тебе помогать.

Его длинная челка падала ему на глаза, он смешно подул на нее.

- Я это делаю не для того, чтобы тебя убедить, - сказал он. - А потому что хочу... и хочу убедиться, что я могу...

Наверное, второе было ближе к правде, но какая мне была разница? Его слова развязывали мне руки, давали мне свободу - давали мне дерзость решиться на то, о чем я едва мог мечтать. И какой бы глупостью это ни было... я не собирался упускать свой шанс.

Я обнял его, притягивая ближе, и поцеловал его.

Наверное... наверное, если бы я надеялся на что-то - если бы думал, что это может быть не единственным разом для нас, строил бы планы на будущее - стыд и отсутствие навыков сковали бы меня. Но это *был* единственный раз, я знал это, первый и последний для нас. Я не мог его испортить своими страхами и стеснительностью.

Усилием воли я перестал думать об этом - решительно стянул с себя одежду, оставшись только в набедренной повязке. Торрес смотрел на меня - со странным заинтригованным выражением. Его ладони легли мне на грудь, словно он изучал меня на ощупь. Возможно, он все-таки думал, что под одеждой я больше похож на женщину... но он не остановился, снова поцеловав меня - сперва в губы, а потом начав спускаться поцелуями ниже, по шее к груди. Я коснулся кончиками пальцев углублений, оставленных на его коже присосками Повелителя - и тоже стал целовать его там, где мог дотянуться. Против этого он не возражал - и порой мои прикосновения заставляли его слегка прогибаться от удовольствия и прикусывать губу.

Его руки продолжили свой путь по моему телу все ниже, скользнули по выпирающему животу, потом застыли в нерешительности. Кажется, Торрес нарочно отдалял момент, когда ему придется посмотреть на мои половые органы - одновременно испытывая любопытство и боясь испытать отвращение. Наверное, с моей стороны это было смешным и жалким, но в тот момент даже его сомнения были дороги мне - потому что они доказывали, что сейчас он именно со мной - с таким, как я есть - а не просто с заменителем, с инструментом проверки его потенции.

Потом, решившись, он потянул мою повязку, развязывая ее.

- Господи Боже мой...

Он все еще держал меня в объятиях, но его лицо застыло, когда он смотрел туда, вниз. Я же говорил ему... я не мужчина и не женщина... я никто.

А потом кончики его пальцев, теплые и острожные, коснулись моих изувеченных половых органов - и я вздрогнул.

- Тебе больно? Или приятно? - прошептал он.

- Возьми меня туда, - сказал я.

Я знал, что приятным это не будет - каким угодно, только не приятным. Это будет больно - хотя и ничто по сравнению с той болью, что причинит мне ребенок, вырываясь из меня. Но я хотел этой боли. Я хотел, чтобы Торрес это сделал. Я только не знал, захочет ли он.

- Если ты не... - начал было я, и он прикоснулся двумя пальцами к моим губам.

Я облизал его пальцы, и он ввел их в меня.

Больно было... два пальца было больно, а потом, когда он начал входить в меня, я вцепился в простыни, чтобы не выдать себя. Но он все равно понял и остановился, и я отпустил простыни и обнял его, прижимая к себе крепче.

- Пожалуйста, - прошептал я в его волосы, - пожалуйста.

И когда его глаза полузакрылись от наслаждения - и я знал, что это я, мое тело приносило ему это удовольствие - это было моей наградой. Мне больше ничего не было бы нужно.

Но мое тело изумило меня - тем, чего я не ожидал, даже не надеялся - начав отвечать его толчкам импульсами удовольствия, выстраивая хрупкую лестницу наслаждения - по которой я поднялся до самого верха.

Потом мы лежали рядом, и Торрес задумчиво перебирал бусины в моих волосах.

- Я думал... ты другой, - сказал он, и я знал, что нарываюсь на ответ, который мне не захочется слышать, когда спросил:

- Какой - другой?

- Слабее, - сказал он.

Что ж... он не мог бы придумать слов лучше. Если бы даже я не поклялся уже, что сделаю для него все, что могу - я дал бы эту клятву сейчас.

В эту ночь я взял камень. И мы бежали.

* * *

Трое суток, и нас до сих пор не нашли. Упав на колени в холодную воду ручья, я согнулся, выкашливая тонкую струйку крови. Спазмы еще несколько раз стиснули мой желудок, но больше ничего не вышло. Я нагнулся к воде и сделал несколько глотков.

Мы бежали вечером, и я рассчитывал, что наше отсутствие обнаружат только утром - когда Макута придет в палаты - а мое, возможно, еще и позже. Так что у нас было часов семь-восемь, чтобы оторваться, если мы не будем тратить время на остановки. Я знал, что будет тяжело - был готов к тому, что нам придется прилагать усилия на грани возможного... и все равно я был почти уверен, что нас нагонят.

Вот только, кажется, никто за нами не гнался. И правда была в том, что нашим преследователям, возможно, и не было нужды торопиться. Потому что дети Повелителя сами могли позаботиться обо всем.

Кается, вода не пошла мне на пользу. Очередной спазм вывернул меня наизнанку, и в свете луны жидкость, которую я выплюнул, была темной и густой, как смола. Дети Повелителя... они чувствовали, что мы хотим сделать - зачем мы пытаемся уйти. Или просто чувствовали, что мы уносим их все дальше от их отца.

Сперва это было просто движение - толчки и удары, которые мы пытались игнорировать, не давая этому замедлить нас. Потом... потом боль возросла. Да того, что казалось, будто щупальца перевились со всеми внутренностями и сжимают их в тисках - а потом выпрямляются, распирая живот до предела. Боль, от которой не было возможности спастись, даже упав и свернувшись в комок - потому что она жила внутри. Боль, усиливающаяся с каждым часом, с каждым километром, что мы проходили.

А недавно они, наверное, начали выделять какой-то токсин - от которого меня рвало кровью. Торрес еще держался, но я думал, что это ненадолго.

Подняв глаза, я смотрел на него, стоящего по щиколотку в воде. Его лицо с ввалившимися глазами было бледным, как у мертвеца. Я знал, почему он не присядет, не упадет на колени, как я - даже чтобы напиться. Потому что тогда вполне возможно, что он просто не сможет встать.

Я не знал, смогу ли я.

Моя одежда намокла от воды и липла к телу. Меня начала бить дрожь. Очередной толчок внутри - и я согнулся, обнимая руками живот. А будет еще хуже, услужливо подсказало мне воображение. Будет хуже до того самого момента, пока боль не заставит нас повернуть назад... или пока мы не лишимся сил настолько, что просто упадем - и будем ждать, пока нас найдут неторопливые жрецы.

Плеск воды рядом со мной заставил меня открыть глаза. Торрес стоял рядом со мной, и его рука с длинными тонкими пальцами вздрагивала, протянутая мне.

Наверное, вот поэтому я до сих пор продолжал идти - не надеясь, что мы дойдем куда-либо, не веря в возможность выжить. Моя слабость слишком часто беззвучно кричала "Я больше не могу! Оставь меня!" - но я никогда не позволил этим словам вырваться. Потому что Торрес хотел, чтобы я шел с ним... не знаю, для чего - может быть, лишь для того, чтобы путь не казался таким одиноким, хотя мы давно прекратили разговаривать, не было сил... Но он хотел, чтобы я шел - хотел до такой степени, что пытался помочь мне даже сейчас, хотя я знал, что просто поднять руку требует от него почти немыслимых усилий. А я не в состоянии был даже опереться о его ладонь.

- Пойдем, - его искусанные в кровь губы шевельнулись, и я скорее угадал, чем услышал это слово.

Я не могу, я действительно не могу больше, оставь меня, иди сам, пока сможешь... Я сглотнул эти слова вместе с наполняющей рот кровью и толкнул свое тело вверх. Существу, что я носил в себе, это не понравилось. У меня вырвался крик боли.

Но мне все же удалось не расплескать воду. Я поднес ладони к лицу Торреса.

- Пей.

Его губы коснулись края моей ладони. В один глоток он осушил воду - да и ее там было так мало - но я не мог бы набрать новой...

- Спасибо, - прошептал он. Я буду думать об этом, говорил я себе, когда буду идти рядом с ним - об этом его слове, о его голосе, а не о том, как он спотыкается и застывает от боли, не в силах сдержать сдавленный крик.

Может быть... может быть, когда взойдет солнце, станет легче... Может быть, нас нагонят и вернут... и боль закончится.

Я снова упал еще до рассвета - я споткнулся, не потому что я снова поддался слабости... и земля навернулась на меня, теплая и влажная. Я лежал, чувствуя траву под своей щекой - наверное, еще никогда в жизни неподвижность не приносила мне такого облегчения. Неподвижность и... уходящая боль.

Да, это была правда - я так боялся в это поверить, что сперва предпочел отрицать это - боялся, что это мое измученное сознание обманывает меня. Но нет, так и было - существо внутри меня успокоилось - больше не пыталось причинить мне боль. И я понял, что Торрес чувствует то же самое, когда он упал на колени рядом со мной, цепляясь за траву. Его рот был приоткрыт, а с лица стерто всякое выражение - как будто он был за мгновение до того, чтобы потерять сознание.

Может быть, думал я, мы пересекли какую-то границу... за которой дети Повелителя больше не ощущают с ним связи. А может быть...

Эту мысль мое сознание отталкивало, не желая допускать - точно так же, как оно пыталось оттолкнуть понимание того, что я слышал, прижимаясь к земле. Звук, услышав который всего один раз, уже никогда не забудешь. Нарастающее тяжелое биение огромного сердца рядом.

Под землей.

- Беги!

Я успел приподняться, я успел закричать это - и успел увидеть понимание, мелькнувшее в глазах Торреса. А в следующий момент, вырываясь из-под земли, щупальце обвилось вокруг меня, стискивая грудную клетку, поднимая меня вверх.

И я видел, что у Торреса не было шансов - он едва смог вскочить, когда тонкий отросток обвился вокруг его лодыжки, опрокидывая его. Но ему не дали упасть - и щупальце в полную длину и ширину обвилось вокруг него, тоже вздергивая его выше и выше. Повелитель медленно поднимался из-под земли.

Тогда, в храме, в полутьме, я видел его лишь смутно - лишь его части - но сейчас, в предрассветных сумерках вся огромная масса его тела была ясно видна подо мной - невероятное туловище, бесчисленное количество конечностей, зеркально блестящие глаза... Наверное, таким его никогда не видели даже жрецы, служащие ему.

Ничего страшнее этого зрелища я не мог вообразить в своей жизни... но я и не думал, что мне еще доведется увидеть многое.

Щупальца обвивались вокруг моего тела, держа меня в полной неподвижности, зубчатые присоски впивались в кожу сквозь ткань одежды. И я сознавал, что небольшое усилие этих щупальцев легко переломает мне все кости. Но, видимо, Повелитель хотел не этого.

О, жрецам не нужно было беспокоиться, преследуя нас. Повелитель сам был готов разобраться со своей собственностью.

Под щупальцем, обвивающим мой живот, я чувствовал присутствие существа, которое я носил в себе - затихшего в этот момент - и с невероятной шокирующей ясностью я понимал в этот миг, что я - всего лишь оболочка из тонкого слоя кожи и мускулов, разделяющая этих двоих. Когда-то, назначенный невестой Повелителя, я принял свою судьбу... но я посмел забыть о своем предназначении - и зря. Повелитель напомнил мне об этом.

Усилием воли я оторвал взгляд от Повелителя. На расстоянии, наверное, десяти метров от меня, в кольцах обвивающих его щупальцев в той же неподвижности, что и я, висел Торрес. На этот раз его руки были прижаты к телу, и я не мог видеть даже кончиков его пальцев. Я не мог видеть и его лица - его голова повисла, и волосы закрывали лицо - так, словно он был без сознания.

Наверное, это к лучшему, подумал я. Пусть для него будет хотя бы такая возможность избежать страшных воспоминаний.

Я увидел, как щупальце скользнуло в воздухе, его конец, удивительно тонкий, отодвинул волосы со лба Торрес. Его лицо было белым как бумага, глаза закрыты.

- Нет. Не надо.

Странно, я был почти уверен, что щупальца стискивают меня слишком сильно, чтобы я мог издать хоть звук. И все-таки мой голос прозвучал - достаточно отчетливо, перекрыв даже тяжелое биение сердца Повелителя. Щупальца прокатились по моему телу, меняя положение, но ни на секунду не отпуская меня.

- Не надо... приводить его в себя, - мой голос пропал, ослабел от сознания дерзости того, что я хочу сказать. - Зачем он тебе? Он всего лишь чужеземец, случайность, побочный эффект ритуала. Он не должен... не нужен... он не нужен тебе. Ты ведь знаешь это. Я твоя невеста. Я был создан для тебя.

Щупальца переместили меня в воздухе - так, что я оказался прямо над зеркальными глазами Повелителя. Когда-то - несколько месяцев назад - я смотрел в них всего мгновение, и потерял сознание от страха. Сейчас я не мог - не имел права на это, хотя бы пока не закончу говорить.

- Тебе ведь не нужно двое детей, правда? У тебя никогда не было двоих детей одновременно, - что я говорил, казалось, мой разум не участвует в произнесении слов, они просто сыплются из меня. - Это та дань, что наше племя платит тебе - столетиями - это ритуал. Одна невеста раз в десять лет. Один ребенок. Зачем тебе двое? Это... это неправильно... ты же сам это знаешь... это все нарушит...

Я знал, что это звучит жалко. Что логика вряд ли способна была убедить Повелителя - даже если принять, что он понимал наш язык (я думал, что он понимал). Да и логики в этом не было. Ведь я так и так планировал все нарушить - сбежав от своего предназначения.

Но... по крайней мере, пока он меня слушал. Он слушал меня!

- Отпусти его. Зачем он тебе? Он ничего не понимает, он глупец - и он уже заплатил свой долг, он... он был твоей игрушкой, твоим жертвоприношением. Он... он использован, в нем больше нет смысла. У тебя есть... есть я. Я буду хорошим, я вернусь, я буду делать все, что говорят жрецы. Я обеспечу тебе здорового ребенка...

Я знал, что я плачу. Мой голос дрожал, слезы текли у меня по лицу, но это не имело значения. Я даже не мог бы сказать, отчего это было - от страха смерти, оттого, что все мои надежды были порушены вот так (да полно, и не было у меня никаких надежд, разве мог я когда-нибудь представить, что мы действительно доберемся до порта, улетим с этой планеты, что для меня возможна иная жизнь)... или от сознания бесполезности моих слов.

Повелитель не отпустит Торреса. Зачем ему отпускать кого-то, кто принадлежит ему. Отпускать кого-то, кто носит его ребенка. В лучшем случае... в лучшем случае, он, возможно, просто убьет одного из нас, если решит, что двое детей ему действительно не нужно.

Наверное, мне стоило бы хотеть, чтобы он убил Торреса - сейчас, когда тот без сознания и ничего не чувствует. Но я малодушно ощущал, что не могу принять даже мысль об этом... что если бы у меня был выбор, я предпочел бы умереть... чтобы не видеть всего, что будет дальше.

Щупальце взметнулось в воздухе, устремившись к моему лицу, нанося удар. Я не ждал этого, да если бы и ждал - я все равно не смог бы отстраниться. Я почувствовал, как брызнула кровь с моих разбитых губ, которые сразу занемели... но в то же время я знал, что одним ударом Повелитель мог бы с легкостью сломать мне челюсть и выбить зубы - и не сделал этого.

Тонкий конец щупальца стремительно скользнул ко мне под одежду, и мое тело застыло. Кем бы меня ни предназначали быть для Повелителя - я всего лишь был человеком, человеком, в отверстия которого щупальца могли вторгнуться так легко - я уже видел это, когда он делал это с Торресом.

Щупальце проследовало по моему животу, слегка нажимая на него, а потом - потом внезапно вынырнуло, окружив кольцом полированный овал красного камня, который я прятал в платке на поясе. Камень сверкнул красной искрой в лучах восходящего солнца.

Кольца, сжимающие меня, вдруг развились - и я полетел вниз, покатился по земле, больно ударяясь о камни и корни.

Еще несколько мгновений огромное тело Повелителя загораживало от меня свет - а потом вдруг словно сложилось, смялось - плавно и быстро утекая под землю. Я следил за этим, словно за миражем, частично веря в то, что это может быть только обман моего переутомленного сознания. И только когда последнее щупальце скрылось под землей, я принял это как реальность. Повелитель ушел. И оставил меня.

Меня? Как подброшенный пружиной, я вскочил на ноги - и в ту же секунду снова упал на колени, потому что облегчение, захлестнувшее меня, было сильнее, чем что-либо испытанное мной в жизни.

В нескольких метрах от меня, скорчившись на земле, лежал Торрес.

Мне потребовалось несколько минут, чтобы ужасная слабость, одолевающая меня, прошла - и я смог бы подобраться к нему, отвести волосы с его лица. Я не хотел даже думать, что моя радость преждевременна, что он все же может быть непоправимо поврежден - или его тело, или его разум.

Он дышал. Его брови были сведены, как будто в отчаянии, но ресницы вздрагивали. Я обнял его и подтянул так, чтобы его голова оказалась на моих коленях.

- Пожалуйста, - прошептал я. - Будь в порядке.

Он пришел в себя через полчаса или чуть больше - поднявшееся солнце припекало мне шею. Я по-прежнему ощущал живое существо внутри меня, но, кажется, дети Повелителя утратили инициативу мешать нам. А потом, наконец, Торрес шевельнулся, захлебнувшись вдохом - и его глаза распахнулись.

- Он ушел, - сказал я. - Не знаю почему - но он ушел.

Торрес лежал головой на моих коленях и смотрел на меня - пустым, но спокойным взглядом - а я испытывал все что угодно кроме спокойствия. Мне хотелось смеяться и плакать одновременно, хотелось говорить с ним, хотелось обнимать его, целовать его лицо - а я даже не был уверен, что мои слова доходят до него.

Он шевельнулся, опустил ресницы - и угол его рта искривила его обычная улыбка.

- Похоже, тебе удалось его убедить, - хрипло произнес он. - А я... я трус паршивый. Я просто выключился.

Я все еще смеялся над его словами - да я готов был смеяться над чем угодно - когда я помогал ему встать на ноги. Я увидел настороженное выражение его лица - он ожидал привычного приступа боли, когда дети Повелителя станут возражать против нашего движения. Боли не было.

- Похоже, ему эти дети нафиг не были нужны.

- Я... я не понимаю, - я действительно не мог найти этому объяснения. Каждые десять лет Повелитель брал дань с нашего племени в виде жертвоприношения - и невесты, дающей ему ребенка.

- Каждые десять лет! - пробормотал Торрес. - Представь только - каждые десять лет по существу, которое вырастает в такую громадину. На протяжении столетий! Да они заселили бы всю планету. Кто-нибудь когда-нибудь видел детей Повелителя после их рождения?

Нет, должен был признать я.

- Готов спорить, он их просто придушивает. Чтобы не мешались под ногами. Все, что ему нужно... все, что ему нужно - это совокупление... готов спорить, это ваши жрецы придумали, что ему нужны дети...

От этих слов мой смех оборвался, и тошнота накатила на меня. Значит, вот так? Все зря? Каждые десять лет... ради придумки жрецов... и потому, что Повелителю нравилось ощущение человеческого тела, разрываемого его щупальцами и членом...

Но он - он отпустил нас.

- Он забрал камень. Не могу поверить! Гребанный камень, - Торрес сплюнул.

- Он взял камень, чтобы отдать его жрецам, - тихо произнес я. - Когда он принесет его в храм, они подумают, что он нагнал нас и сам наказал.

Торрес молча кивнул, а через несколько секунд, когда я в очередной раз запнулся о выступающий из земли корень, он вдруг протянул руку и крепко стиснул мои пальцы.

- Не могу поверить, ты ходишь по лесу хуже меня. Ты же здесь вырос!

- Да, но я редко выходил из селения, - возразил я. - А у тебя большой опыт лазания по местам, куда не стоит совать свой нос.

Торрес хмыкнул, полу-сердито, полунасмешливо.

- Жаль только, что ты разочаруешь своего отца, не принеся ему камня из этого путешествия, - продолжил я - зная, что, наверное, пересекая невидимую границу, но в своей эйфории поддаваясь желанию поддразнить его. Сейчас, в данный момент, я был счастлив - так счастлив, как я только мог быть. И пусть я знал, что ничего неизвестно, что мы оба, возможно, по-прежнему обречены на смерть - но сейчас... мы были живы. И свободны. И Торрес был со мной.

- Что ж, вместо камня ему придется довольствоваться тобой, - произнес он. - Я скажу ему, что ты сын вождя или что-то вроде этого, и я взял тебя в качестве трофея.

- Он не поверит, - сказал я.

- Его проблемы.

Пальцы Торреса по-прежнему сжимали мою ладонь, вынуждая меня ускорять шаг, чтобы поспевать за его длинными ногами. Но мне это нравилось.

Через два дня мы вышли к опушке леса, На горизонте в дымке рассвета дорога превращалась в коридор из узких стройных башен столицы.

КОНЕЦ

[+] Back