Juxian Tang
 
Главная страница
Слэш
Яой и оригиналы
[+] Галерея
[+] Дневник
[+] E-mail Juxian
Яой
Название: Наказание
Автор: Juxian Tang
Fandom: Tokyo Majin Gakuen Kenpuchou
Персонаж: Кисараги
Рейтинг: PG-15
Warning: self-abuse
Саммари: Кисараги пытается справиться с чувством вины после того, как собирался убить Аои

НАКАЗАНИЕ

Огонек зажигалки - как лепесток фрезии, острый и ярко-желтый, но почти прозрачно голубоватый у основания. Горячее всего сверху, и Кисараги очень старается касаться кожи именно этой частью пламени, следит за тем, чтобы рука не дрогнула, чтобы не возобладало неосознанное желание пощадить себя.

На его коже тонкая пленка влаги - реакция тела на страх боли и саму боль - и в первый момент пламя слегка шипит. Потом появляется красная полоса. Потом полоса темнеет, до темно-багрового, неестественного цвета. Он двигает зажигалку вверх, по внутренней стороне бицепса, там, где кожа нежнее всего. Там, где эти следы никто не заметит.

Странно, что сейчас боль кажется терпимой. Наверное, это адреналин, кипящий в крови - каждый раз от него требуется усилие воли, чтобы преодолеть страх, хотя он и знает, что должен это делать. Настоящая боль придет позже - тупая, тягучая, не дающая спать - такая, словно в его предплечье непрерывно впиваются чьи-то когти. Боль будет от прикосновения ткани к ожогу, оттого, что при каждом шаге он будет задевать рукой собственное тело - и тонкая пленка пузырей на коже лопнет и превратится в обнаженное мясо. То, что он делает сейчас - это просто инвестиция в будущую боль.

Кисараги поднимает руку выше и переносит пламя зажигалки в подмышку. Такого он еще с собой не делал. Ему не удается сдержать короткий стон - дыхание перехватывает. Он закусывает губу и смотрит, как горят и сворачиваются волоски, а потом пламя начинает есть кожу.

Его лицо в зеркале - бледное, как у мертвеца, и лоснится от пота, губы такие белые, что их почти не видно, а глаза кажутся темными провалами. Это лицо человека, которого Кисараги ненавидит. Которого он охотно уничтожил бы.

Но слова Хораиджи - "Если ты хочешь умереть, сделай это после того, как умрет она" - слова, которые постоянно звучат у него в ушах - делают уничтожение невозможным. Только наказание. Наказание, которое этот человек заслужил - и которое Кисараги не устает осуществлять.

Его поднятая, согнутая в локте рука дергается, пальцы впиваются в плечо - чтобы не позволить его телу отреагировать инстинктивно, попытаться защитить себя. Он ждет столько, сколько нужно - а потом отводит зажигалку. Он привык к запаху горящей плоти - его даже уже не тошнит, как поначалу.

Медленно, словно экспериментируя, он опускает руку. Его тело еще не пришло в себя от шока - боль кажется отдаленным звоном сквозь обернутые ватой уши, но он знает, что скоро - уже через минуты, а потом, еще хуже - ночью - она станет оглушительным боем колокола, от которого не скрыться.

Но этот колокол нужен ему - потому что есть надежда, что он может заглушить непрерывно пульсирующие в мозгу голоса - Хораиджи, Сакурай, его дедушки... каждый говорит что-то свое, но все сводится к двум простым вещам.

Ты хотел убить ее. Ты не убил ее.

И Кисараги до сих пор не знает, что хуже.

Но Хораиджи прав - он не имеет права умереть, пока она жива. Пока все не закончено. Сейчас лишь небольшое затишье перед боем. Бой придет. И там Аои снова будет впереди, будет пытаться спасти, защитить всех... и он будет защищать ее.

А пока - будет его темный, захламленный дом с нанизанным на проволоку, как будто бессмысленным набором предметов - бутылки, резиновые грелки, свитки - его самодельная "музыка ветра"... дом, где он может бродить вслепую и падать на пол от слабости или от боли - и никто его не увидит. Дом, в котором пол и стены, кажется, пропитаны его сомнениями, виной и раскаянием - и из которого он выходит, неизменно одетый в безупречный костюм и с лицом-маской, за которой ничего нельзя прочитать.

Никто не знает об этом. Никто не должен знать. Это его тайна. Это его дело. Это его жизнь - в которой он должен выбирать между тем, чтобы убить всего лишь одного человека - убить *ее* - или изменить долгу своей семьи и, возможно, обречь весь мир на гибель. Но Хораиджи прав: на самом деле, Кисараги уже выбрал. Поэтому все, что он делает сейчас - ради того, чтобы позволить себе жить. Жить, пока жива она.

Он обертывает вокруг предплечья еще один слой бинта - чтобы уж точно ничего не просочилось на одежду, ничего не было заметно - а под повязкой уже горит и печет, словно там он приматывает к обнаженной коже тлеющие угли - и глубже, будто боль забралась далеко внутрь, рвет, треплет зубами мускулы до костей. Кисараги смотрит на свое отражение в зеркале. Его тело - экспонат, в который он сам себя превратил, повязки на нем - как история каждого шага, что он делал, чтобы справиться с виной. Но Кисараги не уверен, что вина становится меньше, что это путь, который куда-то ведет.

Это просто путь, по которому он должен идти - даже если он закончится всего лишь его смертью.

Телефонный звонок - и из ярко освещенной ванной обратно в темноту дома, ощупью привычно найти трубку.

- Алло.

- Кисараги-кун? - Ее голос. Как волна темной воды. Как распускающиеся, бесконечно-сладкие водяные лилии. - Все в порядке? Ты просто так давно не звонил, что я начала беспокоиться.

Темнота колеблется, рябит перед его глазами - словно поверхность озера в ветер. Но его голос спокоен.

- Все в порядке, Аои-сама. Не нужно было волноваться.

Она простила его. И ей совсем не надо знать, что он не может, никогда не сможет простить себя.

КОНЕЦ

[+] Back