Juxian Tang
 
Главная страница
Слэш
Яой и оригиналы
[+] Галерея
[+] Дневник
[+] E-mail Juxian
Яой
Название: Искупление
Автор: Juxian Tang
Фандом: Koutetsu Sangokushi
Пейринг: others/Канней, очень слегка Сюю/Канней
Рейтинг: R
Warning: насилие
Саммари: Канней в плену после того, как убил генерала Рёсо

ИСКУПЛЕНИЕ

Канней не ждал пощады, да и не хотел ее. Великодушие к врагу можно проявлять лишь до определенной степени. Когда же враг совершает нечто столь ужасное, что наполняет гневом сердца всех вокруг, великодушие становится преступлением. Поэтому когда в очередной раз подкованный каблук обрушился ему на ребра с силой, от которой перехватило дыхание, он только стиснул зубы и крепче прижался щекой к холодному полу камеры. Руки у него были связаны за спиной; да он бы и не стал защищаться. Еще удар - в лицо. Кровь брызнула изо рта, вместе с осколками хрустнувших зубов.

- Молчит, сволочь.

- Ничего, сейчас запоет. Будет скулить - как собака.

- Да я ему за нашего генерала...

- Пожалеет о том, что сделал.

Он уже жалел. И в том, что он молчал, не было гордости. Канней признавал за этими людьми право мстить - карать его за то, что он совершил. Просто пока то, что с ним делали, еще не было непереносимым, не могло заставить его расцепить зубы. Боль от ударов можно было терпеть - та, что внутри, была куда хуже.

Если что и могло бы заставить его кричать - так это то, как снова, снова, как в страшном сне, до тошноты, его сознание прокручивало: тень, возникающая между ним и убегающим мальчишкой, тупой звук, с которым стрела пробивает кожаный нагрудник... и тонкий голос, взвивающийся в отчаянии:

- Отец! Отец!

Он не обманывал себя - то, что он собирался сделать, причинило бы Рёто вред, пусть даже Канней хотел ранить, а не убить. Разница в росте между взрослым и ребенком, в этом было все дело. То, что не убило бы мальчишку, оказалось смертельным для его отца. И вред, который Канней причинил Рёто, оказался гораздо хуже, чем он рассчитывал.

Это можно было бы назвать несчастной случайностью - или ошибкой - но это была его ошибка. И за нее Канней готов был платить.

Удар в пах выдернул его из воспоминаний в реальность - неожиданный и такой сильный, что не удалось заглушить стон.

- Ага, запел. Теперь мы его послушаем.

Они столпились вокруг него - человек шесть в доспехах, массивные тени в пляшущем пламени факелов. Теперь, когда они поняли, что могут добиться от него того, что хотят, они взялись за дело с удвоенной настойчивостью. И снова удары, меткие и жестокие, почти каждый из которых вырывал у него крик или стон... Канней подтянул ноги к груди - его тело реагировало инстинктивно, пытаясь закрыть уязвимые места, но от этого было мало пользы.

В какой-то момент он почувствовал, как что-то рвется: нить, привязывающая его сознание, лопнула - и он ускользнул туда, где был свободен, где не было ничего, кроме моря и криков чаек... ни его господина, объятого странным сиянием, ни рыдающего под дождем мальчишки, ни этой камеры, ненависти и презрения тех, в чьей власти он был...

Потом был огонь, поднесенный к коже. Факел чадил и дымился, а кожа вздымалась пузырями и лопалась - и Канней дергался и кричал, извиваясь в своих путах, тщетно пытаясь их разорвать, хоть как-то избежать боли. Это веселило их. В какой-то момент он обмочился.

- А ты думал легко отделаться? Думал, твоей собачей жизни достаточно, чтобы заплатить за смерть нашего генерала? Он стоил тысячи таких, как ты.

Канней в этом не сомневался. Но правда была в том, что какому бы количеству пыток они ни подвергли его, это все равно не вернет им генерала, не исправит того, что Канней сделал. И они тоже это знали, поэтому старались еще больше.

- Грязный пес! - его пнули под ребра, опрокидывая на пол. Теперь это стало почти облегчением - просто лежать, хотя бы несколько мгновений, пока его не трогали - пусть даже все его тело саднило от боли. Шум моря снова нахлынул, унося его.

- Не спать, тварь! - снова удар. И рывок за волосы, поднимающий его на колени - нет, еще дальше, швыряющий на четвереньки, вот только руки у него связаны за спиной, значит, пришлось упереться лбом в пол. Канней знал, что означает эта поза; прикусил язык - впрочем, во рту было так солоно, что вкус новой крови он уже не почувствовал.

Ему следовало ожидать, что они захотят сделать это. За свою жизнь пирата и воина он повидал всякого, был свидетелем и такому. Даже для него самого это будет не в первый раз - когда-то он был молодым и слабым, не всегда мог себя защитить - хотя, сказать правду, в последний раз это случалось очень давно. Его ударили, заставляя шире раздвинуть ноги.

Что ж, возможно, это было правильно: именно это положение, на коленях, со склоненной головой, лучше всего подходило для искупления вины. Правда, не то, чтобы он сам принял эту позу - его принудили к этому. Но Канней знал, что заслужил наказание - и если они считали, что наказание должно быть таким... пусть будет так.

Боль все равно была, хотя и не такая сильная, как от ожогов, но, тем не менее, заставившая его заскрипеть зубами. Хуже всего было то, что, в какой-то момент он почувствовал, что ими перестала двигать только месть, а стала двигать похоть. Наказание от них он готов был принять, от этих безымянных, без лиц, незнакомцев. Быть просто их игрушкой - было унизительно. Но наказание есть наказание, кто бы его ни осуществлял, напомнил себе Канней. А значит, ему надо было принять его.

И он принимал - когда они вонзались в него, с торопливой яростью, царапая бедра ногтями; когда мяли соски и член - который, впрочем, так никогда и не окреп, его тело было слишком измучено, чтобы испытывать возбуждение. Кто-то хотел использовать его рот, но они подумали и решили, что это слишком опасно. Предложили сломать ему челюсть, но такие повреждения были бы слишком очевидными. В конце концов, они все использовали его зад - и, кажется, это исчерпало силу их ненависти, потому что когда последний кончил, то с еще несколькими проклятиями и пинками они вышли, оставив его на полу, в крови и грязи.

Грязь тоже была частью расплаты, Канней знал это. Все было правильно - он понимал этих людей. Он понимал то, что они сделали.

Он перестал понимать - когда мальчик, друг того мальчишки, чьего отца он убил, пришел в его камеру - и с его лица сбежала краска, как будто то, что он увидел, поразило и возмутило его. И когда его маленькие горячие руки бинтовали ожоги и синяки Каннея, а серьезные карие глаза заглядывали ему в лицо - без ненависти, внимательно и вопросительно - Канней чувствовал, что покой и ясность понимания ускользает от него. В происходящем не было смысла. Он убил одного из них - уважаемого и любимого человека. Его жизнь должна была продлиться ровно столько времени, сколько нужно было, чтобы они утолили жажду мести - или убедились бы, что он не выдаст своего господина.

Его можно было судить, его можно было убить. Но не кормить его, не лечить его, не разговаривать с ним. Ну что ж... Если по какой-то причине его казнь задерживалась, Канней мог взять дело в свои руки. Вот только почему-то огорченный взгляд Рикусона, в очередной раз уносящего нетронутый поднос с едой, бил больнее, чем сапоги солдат - бил в то место, об уязвимости которого Канней раньше не подозревал.

Как оказалось, судьба предназначила ему не смерть - или не только смерть. Когда-то он слышал от старого лучника в войске Коусо странную поговорку - о том, что стрелы всегда бывает две, что на каждую выпущенную тобой судьба припасает еще одну. По-настоящему Канней понял это только сейчас - когда стоял, вложив стрелу в лук, целясь туда, где на палубе корабля его господин стоял с мечом над распластанным мальчишкой. В эти мгновения, пока кончик его стрелы находил цель, перед его глазами промелькнули все те годы, что он провел рядом со своим господином - вся та новая жизнь, что ему подарил Коусо, те новые вещи и новые мысли, что Канней обрел благодаря ему.

И ради этого человека, который был способен так легко и великодушно творить новое, учить, менять, давать и смеяться - ради этого человека, которым было так легко восхищаться и которого невозможно не любить - Канней должен был выстрелить. И с этой стрелой, думал он, он отправлял остатки своей никчемной, пущенной под откос жизни.

Ему действительно была не нужна эта жизнь - только не после того, как его господина пронесли мимо него - того, кто всегда был таким полным жизни, шумным и ярким, и вдруг стал тихим и неподвижным... и это было его, Каннея, рук дело.

Он надеялся, что адмирал Сюю не станет проявлять ненужного милосердия... но даже если станет - Канней мог позаботиться обо всем сам.

- Позвольте мне умереть, - попросил он - и адмирал, с его никогда не улыбающимся лицом, словно выточенным из белого камня, произнес, глядя на него сверху вниз:

- Лорд Коусо не хотел бы этого.

Как будто он, не знавший Коусо, имел право говорить Каннею, чего хотел бы или не хотел его господин. Но, наверное, имел. Потому что когда-то Коусо действительно сказал Каннею, что тот не должен вышвыривать свою жизнь вот так... хотя это было до того, как Канней отступился от него... до того, как убил его.

- Он выглядел, как человек, который стал свободным, - сказал Сюю, и Каннею слишком хотелось верить в это, поэтому он принял эти слова.

Он взял рисовый колобок, впервые прикоснулся к еде за все последние дни - сделал это почти бессознательно, не отдавая себе отчета. Но когда он почувствовал вкус риса во рту - и понял, что принял решение, еще даже сам не зная об этом - то соль и сладость риса обернулись горечью на его языке - и Канней почувствовал, как слезы текут у него по щекам. Он не плакал уже много лет - давно разучился плакать, поэтому он просто жевал и давал этим слезам катиться, надеясь, что в комнате достаточно темно, чтобы его слабость осталась незамеченной.

А потом ладонь коснулась его плеча - и Канней едва мог поверить, что ладонь адмирала Сюю, от которого всегда веяло холодом, словно он был закован в ледяные доспехи, была теплой и твердой.

- Ты справишься, - произнес Сюю. - В тебе есть сила.

Наверное, это было так - в нем была сила, которая прикрепляла его к жизни, даже когда жить было не для чего и не за чем. Однажды Каннею уже казалось, что его жизнь кончена - когда он расстался с морем - и все же он пережил это изменение, потому что рядом с ним был Коусо.

А что у него было сейчас, чтобы жить? Он думал об этом, отправляясь на поиски Печати. Но то, что он уносил с собой - серьезный, страстный взгляд Рикусона; головную повязку генерала Рёсо; прикосновение теплой руки Сюю к его плечу... Разве этого было мало? Может быть, недостаточно, чтобы занять все сердце, но Канней знал, что эти вещи способны расти - только позволь им это.

КОНЕЦ

[+] Back