Juxian Tang's Fiction in Russian
 
Главная страница
Слэш
Яой и оригиналы
[+] Галерея
[+] Дневник
[+] E-mail Juxian
Слэш
Название: Генезис
Автор: Juxian Tang
Фандом: Weiss Kreuz
Пэйринг: Брэд/Шульдих
Рейтинг: R/NC-17
Саммари: "Это приходит утром в понедельник, без пяти восемь, и моя жизнь уже никогда не будет прежней..."
Фик написан на WK-Ficathon для Andrew_Clean, который просил Шульдиха в боттоме, жесткий рейтинг, без Оми и Наги

ГЕНЕЗИС

Это приходит утром в понедельник, без пяти восемь, и моя жизнь уже никогда не будет прежней.

Кофе цветом и вкусом напоминает ржавую воду. Я с удивлением смотрю в полупустую чашку - не может быть, чтобы я выпил почти половину *этого* всего несколько минут назад. Веки горят под ледяными стеклами очков; я прижимаю уголки глаз костяшками пальцев, и глазные яблоки пульсируют под ними, как живые.

Время кажется куском серой резины, растянутым до предела, готовым лопнуть с разрушительными последствиями.

Есть вещи, знать которые невыносимо. Впервые в жизни я не хочу знать больше, чем знает любой другой. Но уже слишком поздно.

Хлопает входная дверь. На Шульдихе его зеленый приталенный жакет и дизайнерские джинсы. Doc Martens ступают с кошачей мягкостью, почти невероятно тихо. Он застывает в дверях, увидев меня. Надеялся, что я еще сплю? Широкий рот раздвигается в медленной, насмешливой улыбке.

- Где ты шатался? - говорю я.

- Ходил... за сигаретами.

Под глазами у него бледно-лиловые тени после бессонной ночи. На нижней губе маленькая кровоточащая трещинка, он задумчиво трогает ее языком.

Его кожа такая белая, что кажется будто любое прикосновение оставит на ней отпечаток - если не навечно, то надолго...

- Купил?

Он не отвечает, взгляд направлен мимо меня.

Наги сомнамбулически вплывает на кухню, с еще влажными после мытья волосами и пустым взглядом, и вслепую насыпает хлопья мимо чашки.

- Так сейчас носят, Наоэ? - говорит Шульдих. Голос звучит хрипло и абсурдно интимно. Наги тупо смотрит на него - по утрам он малоадекватен. Тонкие белые пальцы мелькают в воздухе, засовывая внутрь бирку на куртке Наги до того, как тот успевает отшатнуться.

А потом Шульдих говорит, не поворачиваясь ко мне.

- Купил, конечно. Показать?

* * *

Красиво это не будет. Будет чудовищно. Кровь, расплывающаяся бесформенной лужей, и нелепо разбросанные, как у сломанной куклы, руки и ноги. Человеческое тело весьма жалко - особенно в его разрушенном состоянии.

Все мы созданы одинаково - и я, и Вайсы, и Наги - кровь, и белая кость, и волокна мускулов под кожей, и скользкие змеи внутренностей... если подумать, то это довольно скучно. Фарфарелло, должно быть, понимает это лучше других - он достаточное количество раз взрезал свое собственное и чужие тела.

Но я не думаю об этом, когда моя рука скользит по члену, все убыстряя темп, в шальном, отчаянном ритме, и кажется, что мне сейчас не хватит дыхания, мои легкие разорвутся.

В этот момент я не думаю о том, что под белой кожей его узкого тела кровь точно так же бежит по голубым венам - венам, проступающим на предплечьях, когда Шульдих поднимает руки, потягиваясь. Я не думаю о том, что все так просто, разница только в цвете волос и глаз... а его усмешка уголком рта, с зажатой между зубами сигаретой - всего лишь результат определенной комбинации ДНК.

Я думаю о его длинных худых пальцах, сминающих пачку сигарет - и лениво-небрежно жесте, которым он кидает ее в сторону мусорника - но он не промахивается, он никогда не промахивается... и я думаю, как эти руки могли бы впиваться в мои плечи, когда я вхожу в него.

Хотя, в конечном итоге, он точно такой же, как любой другой человек.

Фрейд выделяет два инстинкта, движущие поведением: инстинкт самосохранения и сексуальный инстинкт, обеспечивающий сохранение не индивида, а всего вида. Этот второй инстинкт был возведен Фрейдом в разряд психологической догмы - либидо.

В человеке по имени Брэд Кроуфорд произошел сбой. Я не хочу сохранять вид. Я хочу только его.

* * *

Он сидит на подоконнике, одна длинная нога согнута в колене - узкий силуэт на фоне дождливого окна. На нем белая майка без рукавов и солнечные очки воткнуты во волосы. На лодыжке босой ноги вязаная крючком фенечка с бисером, наверняка стоящая офигительных денег. Одна из нитей огибает средний палец.

Он не слушает меня. Мой голос вполне мог бы быть скучным аккомпаниментом к каплям дождя. Я бы подумал, что он слушает тех, кто на улице - но мы слишком высоко, и на улице никого нет.

Дни тянутся болезненно-серой пеленой. Я не могу не думать о том, сколько еще осталось. Флакон с синими таблетками ксанакса кажется очень соблазнительным. Но я стараюсь не принимать лекарств. Они замутняют видение. А у меня есть работа. У меня есть обязанности.

Впрочем, я уже *видел* все, что надо.

Звуки, запахи - все кажется искаженным с некоторых пор. Что может так странно пахнуть? Моя туалетная вода? Или мыло? Надо их выбросить. Я осторожно нюхаю руки, надеясь, что никто не заметил этого. Но остальные даже не смотрят на меня. Фарфарелло пытает умирающий фикус, доставшийся нам вместе с квартирой. Наги выглядит, как рыбка в аквариуме - словно наблюдает сквозь стекло за совершенно чуждым ему миром.

В глаза у меня словно насыпали песка. Я судорожно моргаю. Больше всего мне хочется заорать на всех на них. Какого черта они ведут себя так, словно все это нужно только мне?

- Не подведите меня, - заканчиваю я бесцветным голосом. - Это очень важный клиент.

- Ладно, мы поняли, - говорит Шульдих. - За такие бабки мы постараемся.

Ключицы у него хрупкие, как у ребенка, под левой синяк, выцветающий от лилового к синему. Я хочу опустить голову к нему на колени и остаться вот так, и не видеть ничего, кроме ткани его стильно подранных джинсов.

Кажется, они неправильно понимают мое молчание.

- Не зли его, - говорит Наги так, словно меня нет в комнате.

Шульдих улыбается, мотает головой, отбрасывая волосы с лица, и произносит:

- Поверишь, нет? Я и не пытался.

* * *

Металлический привкус во рту стал почти привычным. Внутреняя часть нижней губы такая нежная, что кровоточит, стоит только слегка нажать зубами. Я набираю в рот Plax для полоскания и держу часами, чтобы избавиться от этого вкуса - но не помогает.

Уже два дня Шульдих носит на шее бархатный ошейник со стразами. А под ним - я вижу это - другой след, содранная и едва зажившая кожа. Я даже знаю, что оставило этот след, его новый ремень из крокодиловой кожи. Он что, с ума сошел? Breathplay. Идиот чертов.

Иногда, в темноте, под мерное движение ладони по члену, я вижу сильные руки, затягивающие этот ремень - и его прогибающуюся, узкую спину. Как далеко это заходит? Он рискует...

Как он дышит, когда кончает? Я вижу его, лежащего на спине, его член стоит, налитый кровью, в непристойном контрасте с белизной его тела. Его лицо запрокинуто, глаза полузакрыты, длинные ресницы опущены. Он улыбается.

Как он не боится, что все может плохо закончиться? Что один из тех, с кем он знакомится в баре или на дискотеке, окажется не *безобидным*? Что если один из них зайдет слишком далеко - в тот момент, когда поглощенный наслаждением своего тела, Шульдих забудет контролировать их мысли?

Он проходит мимо меня, едва не коснувшись бедром моей руки. Вытаскивает из холодильника бутылку Evian и проглатывает две таблетки. Я смотрю, как движется его горло.

- Антибиотики? Подцепил что-то?

Я рад тому, как небрежно звучит мой голос. А мои мысли от него закрыты.

- Не дождешься, Брэдли.

- Когда-нибудь допрыгаешься.

- Sure, - цедит он.

Наги с отрешенным видом подходит к шкафу и выгребает очередную порцию батончиков Bounty. Как он умудряется существовать на такой диете?

- Ты не обедал, - автоматически замечаю я. Он смотрит на меня так, словно у меня выросла вторая голова.

- Я не голоден.

- Не обращай внимание, у нашего яппи ПМС, - вставляет Шульдих.

Я встаю и быстро ухожу, аккуратно закрыв за собой дверь. Надо держаться... Но иногда это почти невозможно.

Смерть не имеет к нам никакого отношения: пока мы есть - ее нет. Когда она есть - нас уже нет, говорил Эпикур.

* * *

Иногда мне кажется, что я держу один конец туго натянутой веревки. И если я ее брошу, все обрушится. Наверное, это не так. Нет ничего опаснее иллюзии собственной значимости. Это погубило Эсцет. Они думали, что мы без них не обойдемся - но вот мы, ничуть не в худшем положении - у нас есть заказы и клиенты, и все получается. Конечно, мы выполняем очень специфические поручения, а рынок достаточно узкий, так что конкуренция велика. Но мы справляемся.

Яппи, называет меня Шульдих. Конечно. Только я не продаю компании.

Вчера я разбил зеркало. Я даже не помню, как это получилось. Но шуму было много - и они все сбрелись в мою комнату, даже Фарфарелло.

Шульдих хмыкает, глядя на груду осколков.

- Семь лет счастья не видать, ты знаешь это, Брэд?

После этого я странно спокоен на целый день. Завершаю все, что наметил. А работы становится все больше - дела идут успешно.

Иногда мне кажется, что единственным, о чем я буду жалеть - это то, что я так и не узнал, как пахнет его кожа, если поднять его длинные волосы с шеи. Но иногда мне кажется, что я почти знаю это.

Я лежу в постели, дрочу - так часто я не дрочил с тринадцати лет - и думаю о нем, о его насмешливой улыбке, о том, как его глаза меняют цвет вместе с освещением, о том, как джинсы висят на его костлявых бедрах так низко, что, кажется, сейчас свалятся - и видны две ямочки там, где начинается зад.

А потом я слушаю, как он возвращается домой среди ночи, тихо ступает по коридору, с мягким звуком с носка на каблук.

Я слышу, как он открывает холодильник, и знаю, что он берет оттуда бутылку "Кирина", я почти могу видеть, как собирается на ней влага, впитывая в его вязаную перчатку без пальцев. Он допивает пиво под душем, когда стоит под обжигающе горячими струями воды, смывая с себя прикосновения и запахи тех, с кем он был сегодня.

Ночной клуб, дискотека, дешевый отель, на переднем сидении машины, это не имеет значения...

- Ты знаешь, ты нам не хозяин, Брэд, - сказал Фарфарелло вчера.

Он прав. И все произойдет так, как должно произойти.

* * *

Виски в стакане странного цвета, похожего на разбавленную колу, и кубики льда мокнут и медленно тают в нем. Кажется, я не могу отвести глаз от стакана, и это плохо. Потому что я должен что-то сказать, это важно. Все как обычно, я говорю, а они присутствуют...

Глупцы, какие глупцы. Придурки малолетние, возомнившие, что они будут жить вечно. Что все делается само собой.

Я так устал.

Он даже не сменил одежду сегодня - проходил целый день в том, в чем провел ночь. Его тонкие губы припухли от поцелуев, белки красные от недосыпания.

На нем шелковая рубашка с острым воротничком и широкими отвернутыми манжетами. Двух верхних пуговиц не хватает. На запястье, где еще недавно он носил Rolex, который я ему подарил за какую-то успешную операцию - новые часы, Longines.

Подарок кого-то еще?

Я проглатываю виски. Оно обжигает мне горло, и я кашляю.

- Кроуфорду больше не наливать.

Насмешливые глаза под рыжей челкой провоцируют меня.

Не надо меня провоцировать, я и так на грани.

- Как я вас всех ненавижу! - И стаканом об стол, и что-то происходит, я слишком сильно ударил - но ведь это чтобы не ударить его в лицо. С хрупким треском стекло разлетается. И боль. Я почти забыл, что могу сделать себе больно.

Я распорол себе всю руку. Об осколки. Кубики льда тают в красных потеках крови.

Они смотрят на меня - надо же, наконец-то я получил их безраздельное внимание. Фарфарелло улыбается - но ему вообще нравится кровь. У Наги глаза темные и неодобрительные, как будто я сделал что-то непристойное. Он сползает с высокого стула, берет полотенце и пытается обернуть мне руку.

- Видите, до чего человека довели, - говорит он. Прикосновения у него осторожные, легкие.

А я думал, он меня терпеть не может.

Но я не хочу его помощи. Я отдергиваю руку, и кровь капает на пол. Я стою, и стараюсь не смотреть на Шульдиха, и в голове у меня одна мысль - как же я вынесу это, чертов ублюдок, как я хочу тебя...

Шульдих втягивает воздух со свистящим звуком, и я спохватываюсь. Что я наделал, я забыл закрыть свои мысли, он услышал меня...

Ну вот и все.

Он подходит ко мне, отодвигая Наги, и я смотрю на него.

Его глаза кажутся фиалковыми в алом заходящем солнце. Он поднимает тонкую белую руку и делает знак. И Наги и Фарфарелло уходят, почти бесшумно, впрочем, я бы все равно не услышал, кровь стучит в моих ушах оглушительно. Я не смотрю на него, я смотрю на него, во всем мире нет никого, кроме него - и не нужно...

- Глупый Брэдли, - говорит он.

Оказывается, он знает, где у нас аптечка - перекись шипит, вспениваясь вокруг расходящихся краев пореза - который как маленький рот на моей руке, зияющий и открытый. И бинт оборачивается вокруг моей ладони, проходит между пальцев, и крови больше нет, раны нет, только белая ткань.

Шульдих берет мои пальцы и подносит их к губам - и целует кончики, а потом вбирает их в рот - и я перестаю думать, ничего не остается, кроме ощущений. Его язык - бархатный, влажный и очень горячий - и Шульдих смотрит на меня поверх моей руки и улыбается занятым ртом.

Моя рука горит, и я горю, и вздрагиваю, и я знаю, что он это чувствует, но мне все равно. Его острые зубы сжимаются на моих костяшках, как зубы какого-то зверька, мелкие и острые - и кажется, если он сгрызет всю плоть с моей руки, я не пошевелюсь, я даже не издам ни звука.

Он выпускает мою руку изо рта и прижимается к ней щекой - и это почти невыносимо... есть вещи, которые даже я не в состоянии выдержать...

- Какого черта, Брэд, - говорит он. - Почему ты раньше не сказал?

А теперь поздно, да?

Он обнимает меня - немного снисходительно, как будто я младше и неопытнее его, как будто он знает все, что надо делать - и ткань его рубашки пахнет сигаретами, а его пальцы вплетаются мне в волосы, разрушая аккуратно уложенную прическу.

- Fuck me, - шепчет он мне в ухо голосом, хриплым от сигарет. - Fuck me hard.

И я целую его, целую в губы, губы, которые продолжают шептать непристойности, на английском и немецком, губы, которые сегодня ночью целовали кого-то еще, обнимали чей-то член...

Я целую его на всем пути до моей комнаты, и мы спотыкаемся, но он ни разу на размыкает руки на моей рубашке.

В моей комнате полутемно, я перестал раздвигать шторы несколько дней назад - тогда же, когда разбил свой электронный будильник. Шульдих останавливается перед кроватью и снимает с меня очки, медленным плавным жестом, и кладет их на тумбочку. Его лицо становится туманным, я вижу только яркие цвета - его волосы, и глаза, кажущиеся черными, и темные от поцелев губы.

- Ну давай же, - говорит Шульдих, и кусает мои губы, и я чувствую его вкус, он наконец-то заменил вкус моей собственной крови.

Его рубашка падает на пол, и ремень, и джинсы, и он вылезает из ботинок, наступая на задники. И я думаю, что никогда не знал, не мог представить даже в самых тщательных фантазиях, каким худым и легким может быть его тело, когда я поднимаю его, чтобы уложить на кровать - как нитка пульса будет биться под моей рукой, когда я прижимаю его запястье к подушке над головой.

Я не знал, как выступают кости его бедер - и что его кожа на вкус как минеральная вода, чуть солоноватая, и кажется, кончик языка у меня щипет, как от пузырьков. Я скольжу языком по его груди, к соскам, к следам укусов и царапин, оставленных другими, ему нравится, когда его не жалеют, но это не имеет значения, я не буду думать об этом сейчас...

Я вхожу в него одним толчком, и он прогибается в моих руках, лопатки почти сходятся на спине, голова запрокидывается. Он еще растянут и не совсем сухой после *другого* - и в нем тесно, жарко и влажно. Я целую его, и вхожу в него, и он начинает стонать, прикусив язык, я вижу розовый кончик между зубами. Ребра у него ходят, а ноги сомкнуты вокруг меня, так сильно, что, кажется, он может сломать мне кости, но я тоже могу сломать его, я не боюсь сделать ему больно, я вхожу в него, быстрее, сильнее, и он стискивает мои плечи - пальцы впиваются в кожу, как будто бы я не чувствую боли, но мне все равно, я хочу, чтобы это продолжалось, и моя рука на его члене, горячем, шелковом, вверх-вниз - так, как для себя, быстрее, еще быстрее...

- Чертов Брэд, - говорит он, кончая, и смеется - я никогда не слышал, чтобы кто-то смеялся в этот момент. Его горло трепещет и звук отдается в моей теле.

Я кончаю, обняв его, прижавшись лицом к его ключице - и последнее, о чем я думаю перед оргазмом - это то, что я чувствую запах дорогого парфюма от его кожи, Шульдих не пользуется туалетной водой, это запах обеспеченного, немолодого мужчины. Совсем не так, как пахнут мальчишки, с которыми он знакомится в барах.

* * *

Он курит в моей постели. Свет луны проникает сквозь шторы - тускло-желтый. Шульдих пускает дым колечками. Я не знал, что он так умеет. Он полон сюрпризов.

Моя рука лежит на его груди, и я чувствую, как поднимаются и опускаются его ребра при дыхании. Его пальцы сплетены с моими и крепко держат.

Его рука такая горячая, что, кажется, мои пальцы сейчас расплавятся, мягкие, как воск. Внутри меня уже давно все расплавилось - и жжет, привычно-больно.

- Черт тебя возьми, Брэд, - говорит он. - Я не знал, что ты умеешь так трахаться.

- Как? - спрашиваю я одними губами.

- Like there's no tomorrow, - говорит он со своим нарочитым немецким акцентом.

Я смотрю на него, он в моей постели, невообразимо реальный, а его шмотки разбросаны по моей комнате - и он щурит глаза и машет свободной рукой, разгоняя струйки дыма.

- Хочешь выпить? - спрашивает он. - Я хочу пива.

Наверное, так он говорит каждому из тех, с кем спал.

- Я видел свою смерть, - говорю я.

И чувствую, как его пальцы превращаются в лед. Его тело становится, как камень, но голос звучит очень спокойно.

- Когда? - спрашивает он.

- Скоро, - говорю я. - Уже скоро.

- Это буду Вайсы?

- Я... не уверен. Выстрел будет сзади.

Он молчит - так долго, что я думаю, он уже больше ничего не спросит.

- Только один умрет... или все?

- Только один.

А потом он сидит на мне, голый, и его бледные острые плечи движутся, когда он поднимается вверх и опускается вниз на моем члене. Его лицо, полузакрытое волосами, искажено от усилий и возбуждения, губы закушены. Он мотает головой, откидывая волосы, и я вижу, что он смотрит на меня и улыбается.

Черт тебя возьми, Шульдих, ты же предал меня, всех нас. Неужели ты думал, что я не узнаю? Я хотел бы не знать. В тот момент, когда я увидел... я даже думал, что мог бы позволить тебе это сделать. Убить меня. Я дал бы тебе сделать это... если бы речь шла только обо мне.

Но ты пытаешься разрушить все то, что я создавал. Потому что кто-то обещает заплатить больше? Потому что я слишком большой зануда? Я не могу. У меня есть обязанности - перед Наги, перед Фарфарелло - они пропадут без меня.

Поэтому... я солгал тебе. Я сделаю все, как надо, когда придет время.

Я видел это. Я видел твое лицо, белое в смерти, в алом круге расплывающейся крови. Входное отверстие невелико, всего лишь круглая дырочка, но на выходе пуля снесла тебе пол-черепа. Я видел твои мозги на полу и осколки кости. Я видел пистолет в твоей руке и все еще чувствовал, как близко от моего виска прошла пуля. Но ты промахнулся. А я нет.

Ты никогда не узнаешь об этом, но... мне действительно очень жаль.

КОНЕЦ

[+] Back