Juxian Tang
 
Главная страница
Слэш
Яой и оригиналы
[+] Галерея
[+] Дневник
[+] E-mail Juxian
Яой
Название: Мой уходящий друг
Автор: Juxian Tang
Фандом: Ai no Kusabi
Пейринг: Рауль/Катце
Рейтинг: PG-15
Warning: смерть персонажа
Саммари: Когда-то это решение казалось единственно верным. Теперь, десять лет спустя, за него приходится расплачиваться.

МОЙ УХОДЯЩИЙ ДРУГ

Leni, с днем рождения!

Стены ослепительно белые, а ковер полностью заглушает шаги. И здесь не пахнет - ничем. Блонди, идущий по коридору, не сразу понимает это. Он привык к чистоте, но полная, неестественная стерильность даже у него вызывает сперва не осознанный дискомфорт. Что ж, очистители воздуха работают отменно. Это весьма дорогая больница.

А почему нет? Если уж умирать, то по первому разряду.

Этот голос он не слышал десять лет - и странно, с какой легкостью тот возникает в памяти: ироничный, очень спокойный, с легкой хрипотцой. Голос, от которого когда-то внутри что-то начинало тонко дрожать. А теперь? Теперь задрожит?

Рауль останавливается перед белой дверью, смотрит в огромное, во всю стену окно в конце коридора - на свое отражение - ловит себя на том, что в течение нескольких секунд успел расстегнуть пуговицы пиджака и снова застегнуть их. Эта одежда до сих пор его раздражает. Но он одет правильно, он одет соответствующе статусу, конгрессмен Рауль Эм - так, как нужно.

И дело вовсе не в одежде. Он понимает это, когда пальцы стискивают прядь волос. Это уже становится смешным. Хватит колебаний. Он толкает дверь и входит.

Он знал, что увидит, готовил себя к этому. И все же ему кажется, будто пол качнулся под ногами. На мгновение его рука судорожно сжимается на дверной ручке. Да, это дорогая больница, очень дорогая. Но то, сколько стоит здесь день пребывания и какой сервис за эти деньги полагается, имеет значение только до того, как перешагнешь порог.

А здесь... Здесь все, что он так боялся увидеть. Распад, страдание, смерть. В этих пепельных губах на пепельном лице.

Но чего он ждал? Он же помнил, что прошло десять лет. Вот только десять лет никогда не нанесли бы такого ущерба, как болезнь.

Малодушие охватывает его - и он почти готов отступить. Почти - но не отступает. Потому что на бесцветном лице, под челкой поблекших волос открываются глаза цвета янтаря. И эти глаза ничуть не изменились. И Рауль снова чувствует себя беспомощным перед этим взглядом.

- Вот и ты, - говорит Катце, словно они виделись только вчера. Голос у него тоже как пепел - хрупкий и просвечивающий насквозь: легкий сквозняк - и его сдует. Но интонация - Рауль ее безошибочно узнает ее; *всё* в нем отзывается на нее.

- Да, - говорит он.

- Входи.

Рауль кажется сам себе лишним, совершенно не соответствующим этому месту, когда входит и осторожно устраивается на стуле перед кроватью. На тумбочке никаких лекарств, только стакан с водой, книга... чистая, стерильная пепельница. Он что, все еще курит? Катце ловит его взгляд.

- Нет. Больше нет. Хотел бы, но не могу. Просто привычка... вид успокаивает.

Волосы у него сухие и ломкие, выцветшие пряди падают на бледное лицо с мелкими линиями усталости. Он выглядит так, словно не одну ночь просидел перед компьютером - только хуже.

Рауль ловит себя на том, что изучает его - не может с собой справиться, не может отвести слишком пристальный взгляд, регистрирующий все повреждения, что нанесли время и болезнь. А в голове лихорадочно крутится снова и снова: правильно ли он сделал, что пришел - не ошибкой ли это было - он мог не приходить - мог ограничиться теми воспоминаниями, что у него уже были - вместо этих, новых... После сегодняшнего дня - разве он сможет помнить что-то еще, кроме этого осунувшегося лица, кроме обтянутых бледной кожей рук, покорно лежащих на одеяле... рук, которым так не хватает сигареты или клавиатуры.

Но и того, и другого для Катце уже не будет никогда.

- Я слышал о твоих успехах.

- Я тоже - о твоих.

И снова молчание - Рауль знает, что должен что-то сказать, неужели после всех этих лет им не о чем говорить... а потом поднимает глаза и встречает взгляд Катце... и что-то внутри него, что, кажется, было схвачено и держалось только за счет очень тонкого слоя льда, начинает рушиться.

Катце смотрит на него - пристально, нежно, откровенно - как никогда раньше не осмеливался смотреть - и взгляд этот словно впитывает Рауля, пьет его до капли, любуется им. Дерзкий взгляд.

Раньше ты никогда так на меня не смотрел, хочется сказать ему. Но он знает, что ответит Катце.

Раньше я не умирал.

И Рауль не говорит ничего, и тогда Катце выбирает тему, берет на себя ответственность за продолжение разговора.

- Ты совсем не изменился, - в голосе та же чуть насмешливая нежность, что так поразила Рауля в его взгляде.

- Да, я знаю.

Жаль, что я не могу сказать этого о тебе... но Рауль снова опускает пришедшую на ум реплику. Потому что это было бы, конечно, жестоко. Потому что это было бы правдой. Потому что это было неправдой.

Катце изменился - только глупец стал бы отрицать это. Но Рауль знает, чувствует с обжигающей определенностью, что главное осталось неизменным. Словно стерлись те десять лет, что они провели в разлуке по собственному выбору - и обнаженная боль их решения снова стоит между ними.

- Прости, - говорит он. - Я струсил.

Это те самые, нужные, слова, нелогичные, но верные. Те, что он не готовился произнести, но теперь понимает, что именно за этим и пришел.

- Да? - Катце улыбается, и эта улыбка ранит Рауля сильнее, чем могли бы упреки - потому что кажется, Катце не сознает серьезности сказанного Раулем - а как будто ему просто нравится слышать голос Рауля, смотреть на него. - А я думал...

Внезапно фраза оборвана, а его лицо искажается, становится похожим на маску. Руки стискивают пододеяльник. Это выглядит так ужасно - неожиданное и очень конкретное напоминание о том, почему Катце здесь - что Рауль едва не вскакивает на ноги. Все в нем вопит о том, что ему нужно бежать, уйти отсюда - а то случится еще что-то похуже, что если Катце не выдержит и закричит?

Этого не происходит. Катце откидывается на подушку, лоб у него влажный, а Рауль разжимает руки с побелевшими костяшками.

- Я думал, - говорит Катце, - что это было наше общее решение.

Можно сказать и так. *Мы* струсили. Если от этого кому-нибудь будет легче.

Воспоминания десятилетней давности накатывают на него, и Рауль испытывает почти облегчение, потому что эти воспоминания уносят - от этой палаты, от этой мучительной чистоты, от близости, которая причиняет боль и в то же время так дорога ему, что Рауль не знает, как он был способен жить без нее.

Мы струсили... Но могло ли быть иначе? После того, что произошло с Ясоном и Рики...

Тогда Юпитер была в ярости. Тотальные проверки на благонадежность, на несанкционированные связи. И когда на одной чаше весов опасность промывки мозгов для блонди и лишения всех прав и возвращения в Церес для одного бойкого фурнитура, то так ли важно, что на другой?

Да и что вообще было на другой?

Они сами не были уверены, как это произошло. Пока Ясон скатывался в пропасть безумия с Рики, им пришлось контачить - по делам, сотрудничать, стараясь минимизировать ущерб. Как это переросло в большее? У Рауля было много времени, чтобы все обдумать - чтобы попытаться вспомнить, когда впервые мысль о том, что скоро он увидит Катце вызвала у него дрожь предвкушения. Когда печальный повод "поговорить об очередной эскападе Ясона" превратился всего лишь в повод... Когда он понял, что его ожидание, предвкушение и радость - эхом отражаются во взгляде, в голосе Катце?

Они уже тогда знали, что это риск. Кем нужно было быть, чтобы радостно направляться в ту самую ловушку, за попадание в которую они осуждали Ясона? Но ведь *своя* ситуация всегда кажется особой - объяснимой, поддающейся оправданию.

И эти моменты, когда оказывалось, что их мысли опять совпали - настолько, что либо их реплики звучат в унисон, либо - слов совсем не нужно... И случайные - или неслучайные прикосновения... И торжествующее ощущение падения в пропасть... Но даже так, если бы Рауль знал, что безумие охватило его одного, все было бы по-другому. Он ничем не выдал бы себя. Смотрел бы на точеное насмешливое лицо под рыжей челкой, встречал прохладный взгляд желтых глаз - и ничего бы не сделал - не признался бы самому себе, как ему хочется дотронуться до этого лица... пальцами, губами...

Но когда он увидел, как Катце смотрит на его рот - понял, что тот хочет его поцеловать... он никогда раньше не думал, что это можно почувствовать... и что при этом можно ощущать такую сумасшедшую, пьянящую радость.

И все это было. Было - касался кончиками пальцев уголка шрама. Целовал губы, у которых был вкус никотина - и нравилось, кто бы мог подумать, чистюля Рауль. И была радость, что эти губы отвечают, что это тело подается ему навстречу, что пальцы охотно переплетаются с его пальцами. Такой радости Рауль никогда раньше не знал - не представлял, что она возможна.

Все превратилось в пепел вместе с руинами Дана Бан.

Скорбь от потери Ясона была обжигающе горячей. Но хуже скорби было то - то, что Раулю даже не хватило времени по-настоящему ей отдаться. Юпитер вызвала его и приказала провести проверки. И Рауль знал, со стопроцентной уверенностью, что если ей станет известно о его отношениях с Катце - об их только начавшейся, нерешительной привязанности - они оба заплатят за это.

Он знал - и он уведомил об этом Катце.

Он помнил, как они сидели в полутьме, и в руке Катце дымилась сигарета - и молчание между ними было густым, как патока - но только в таком молчании могло сформироваться мучительное, необходимое, единственно верное решение...

Так им тогда казалось.

Рауль даже не был уверен, кто первым сказал это - как не был уверен, кто первым потянулся к чьим губам. Они действительно слишком хорошо друг друга понимали.

Слишком опасно.

Необходимо прекратить встречи.

Да, иного выхода нет.

Это ведь временно - пока подозрения Юпитер не угаснут.

Конечно.

Это было *правильно*, не так ли? Это - а не то, что сделал Ясон, своей любовью разрушивший и себя, и любимого человека. Они с Катце поступили разумно. Они спасли себя - и друг друга.

И да, было больно, очень больно - так, что Рауль не раз тянулся к интеркому: набрать номер, произнести только одно слово - приходи. Но Юпитер, напоминал он себе, опасность, и если он готов рискнуть собой, то он не может рисковать Катце - Катце есть что терять, он всего добился сам, поднялся из грязи...

Потом стало менее больно. Потом Рауль все реже стал просыпаться с желанием разбить что-нибудь об стену - вазу, свои руки или голову - лишь бы забыть о том, что ему опять снилось, как все могло бы быть, если бы... Все проходит. Все забывается, замыливается рутиной. Рауль жил - как и раньше, работал, выполнял свои обязанности.

Потом... Юпитер пала. Федерация распространила свое влияние на Амой. Часть элиты не смогла адаптироваться к новым порядкам. Раулю, наверное, удалось приспособиться лучше других. Конгрессмен, политик - это то, что он умел делать, что у него получалось.

А Катце в это время - сперва удачливый делец черного рынка, потом, легализовавшись, уважаемый бизнесмен. Рауля это не удивило: мозги у Катце всегда были, и он резко пошел вверх, когда появилась такая возможность.

Вот только болезни все равно, сколько у тебя денег и как высоко ты взобрался. Деньги только вносят ту разницу, что умирать ты можешь в роскошной больнице, пользуясь идеальным уходом, а не дома на грязной постели.

Но почему? Какая жестокая ирония. Почему это должно было произойти с Катце - теперь, когда им стало можно...

Вот только - и от этой мысли Рауль чувствует, как его слюна становится такой горькой, что не сглотнуть - можно было и раньше. Уже два года, с тех самых пор, как Юпитер не стало. И даже еще до этого. Можно было. Можно было рискнуть, попытаться. Но - не рискнули. Не сделали. Ни один из них.

Каково это - сознавать, что спустил свою жизнь в унитаз, а другой тебе не дадут?

Да... да, я знаю, каково это.

Он жил, и ему казалось, что все это имеет смысл - политика, работа, его достижения. Что у него *нет времени* на то, от чего он отказался десять лет назад. На то, что забыто. Похоронено. Похоронено - пусть так и лежит.

Похоронено - это подходящее слово. Снова фантомный голос Катце. Скоро все будет похоронено...

И каково это - сознавать вдруг, что хотя тебе осталось еще так много лет жизни - плодотворных и активных - *жизни* в них будет не больше, чем столько, сколько осталось у этого человека на кровати перед ним.

- Прости меня, - повторяет Рауль. У него будет еще очень много времени, чтобы простить самого себя. Но Рауль не уверен, что будет пытаться это сделать.

Стоило ли рискнуть? Прятаться, скрывать отношения, подвергаться опасности... или бежать? Или погибнуть? Тогда им казалось, что они приняли верное решение. Сейчас... Рауль уже ничего не знает - кроме того, что ему почему-то хочет стонать от боли.

Катце смеется. Когда его яркие глаза закрыты, его лицо кажется очень бледным.

- Рауль, только не надо, ради Юпитер...

Катце не договаривает - да этого и не нужно. Рауль все так же ясно понимает его, как и раньше - без слов. Не надо просить прощения - у них слишком мало времени для этого, не надо - они слишком долго откладывали эту встречу, чтобы тратить ее на сожаления.

Катце поднимает руку и касается распущенных волос Рауля - он так и не постригся, хотя имидж-мейкеры из Федерации считали это целесообразным. И от этого жеста, от этой нежности - все разбивается у Рауля внутри на мелкие, болезненные осколки. И ему страшно обнять Катце - он выглядит так, будто сломается от прикосновения - и вместо этого Рауль хватает и сжимает руку, дотрагивающуюся до его волос - стискивает ее, словно хватаясь за соломинку, подносит к губам.

И говорит - неожиданно для самого себя и тут же зная, что это правда.

- Я не знаю, как я буду без тебя.

Так же, как эти десять лет?

Катце не произносит этих слов. При всей своей ироничности он бывает очень милосердным.

Рауль даже не может сказать, что не жил эти годы. Жил - довольно интересно, а при Федерации и вообще его жизнь можно было назвать насыщенной. Жить без любви можно - это то, чего Ясон не знал, не хотел знать. Любовь убивает... а предательство - нет.

Но все эти десять лет он был уверен, что у него будет время. Наверное, поэтому он не спешил. Что когда-нибудь - когда он захочет - ему останется только протянуть руку и взять.

И от того, что уже не сможет взять, Рауль чувствует себя обманутым.

Гнев, и боль, и отчаяния накатывают на него, хотя Рауль не уверен, против кого этот гнев. Против Юпитер? Против себя? Против Катце за то, что не переубедил тогда, даже не попытался?

- Знаешь... - задыхающийся голос Катце - только тень прежнего, но, как и раньше, услышать то, что он скажет, для Рауля, возможно, важнее всего на свете. - Я думал... я не жалею. Ведь оно все-таки было у нас. Я это знаю. И ты это знаешь. У нас было это.

Да, думает Рауль. Было. Разговоры, взгляды, прикосновения, память. Горечь, сладость, боль, предательство, разочарование, сожаление... у некоторых все завершается пламенем Дана Бана, а у некоторых - вот так, в стерильной палате дорогой больницы.

Прости, что я не понял раньше. Но сейчас я понимаю.

Дверь открывается, и входит сестра с подносом, на котором лежат шприцы - вот и лекарства, отсутствие которых так удивило Рауля. И это напоминание встряхивает Рауля так, словно к нему применили физическое воздействие. Он замечает, что Катце выглядит усталым - куда больше измученным, чем при начале разговора.

Катце бросает взгляд на сестру, но не отпускает его руку, продолжает говорить:

- Да, все могло быть по-другому, я знаю. Но кто знает, может быть, и не могло бы. Мы получили именно то, что заслужили. И разве этого было так мало? И сейчас - ты здесь, вот что имеет значение. Когда-то я даже не мог себе представить, что мне - такому, как я - жизнь может дать так много.

Много? Раулю хочется одновременно закричать и заплакать. И от понимания, почему Катце говорит вот так, при постороннем человеке - хотя, наверное, понять друг друга могут они одни - перехватывает горло. Катце боится - что иначе не сможет этого сказать. Что у него не будет другого шанса.

А - будет ли?

Рауль мог бы пообещать, что придет еще - но не уверен, что сдержит свое обещание. Так же, как Катце не может обещать, что дождется его.

Сестра подходит к кровати, и Катце выпускает его руку.

- Извини. Тебе пора.

- Да. Конечно.

Он медлит еще секунду - просто оттого, что накатила слабость - а потом встает.

И идет к двери. И оглядывается у самого выхода. Бледное лицо Катце цветом сливается с наволочкой. Но его глаза открыты. Он смотрит на Рауля - и в этом взгляде, единственном, что есть живого в его лице, такое выражение, словно то, что он видит - последнее, что приковывает его к жизни.

- До скорой встречи, - говорит Рауль, сам не зная, что это должно значить. И Катце приподнимает руку и улыбается.

- Увидимся.

КОНЕЦ

[+] Back