Juxian Tang
 
Главная страница
Слэш
Яой и оригиналы
[+] Галерея
[+] Дневник
[+] E-mail Juxian
Ориджинал
Название: Бабочка на булавке
Автор: Juxian Tang
Жанр: ориджинал
Пейринг: м+/м
Рейтинг: NC-17
Warning: насилие, изнасилование
Саммари: у него свое собственное представление о правосудии.
Примечание: токко - тайная полиция в Японии (1911-1945)

БАБОЧКА НА БУЛАВКЕ

Он хотел выебать мальчишку с того самого момента, как увидел его на подоконнике туалета: полудетское лицо - лет семнадцать, не больше - распахнутые, почти черные от испуга глаза. Чистенький домашний мальчик - что такому делать на собраниях бунтовщиков; все от глупости, от безделья, оттого, что избаловали родители. А потом испуг сменяется вспышкой дерзости - когда становится ясно, что он успеет спрыгнуть, удастся ускользнуть от токко - несколько сантиметров не хватит, чтобы уцепиться за полу юкаты... И стук гэта по пустому переулку... не до-го-ни-те...

Но мальчишка не знает, что у токко чутье гончей. Которое безошибочно поведет его по следу - и по темным улицам, и сквозь отравленную ночную толпу. Прячься, беги - тебя это не спасет. Если нужно, погоня будет продолжаться часами - пока жертва не потеряет осторожность, не решит, что уже в безопасности; и вот это - самый подходящий момент, чтобы брать.

Инстинкт не подводит токко и на этот раз. Ночь еще в самом разгаре, а мальчишка уже снова перед ним, с выкрученными за спину руками, и карие глаза теперь полны вызова и отчаяния.

Заброшенный склад - они давно облюбовали это место. Когда-то работа кипела здесь круглые сутки, но спад производства, о котором так любят поговорить активисты на сборищах вроде сегодняшнего - это не шутки. Компания, владевшая складом, обанкротилась, рабочих уволили. И теперь здесь никого - никого кроме них. Сквозь прорехи в крыше яркий свет луны заливает пустое здание, и этого света - и одного фонаря на стене - вполне достаточно, они привыкли. Краем глаза токко ловит ухмылки на лицах своих людей. Они предвкушают то, что сейчас произойдет - маленькая награда за долгое преследование, они тоже гончие, хоть и размером поменьше, с чутьем послабее, но им тоже знаком азарт охоты. И они понимают друг друга почти без слов.

Этот - мальчишка, избалованное отродье - пока не понимает. Мягкий, слишком мягкий - как выращенный в неволе кролик, о котором всегда заботились и кормили. Что произойдет с кроликом, если он попадется своре собак? Стоило бы подумать об этом, но такие, как он, слишком привыкли к тому, что жизнь к ним добра. Наверное, ему кажется, что то, что ему сейчас вывернули руки и держат, что его грубо приволокли сюда - это уже предел неприятностей, которые могут с ним случиться.

- Имя, - бросает токко, затягиваясь сигаретой. Мальчишка хмурит тонкие брови - словно ему надо несколько мгновений, чтобы перевести для себя вопрос, заданный столь некультурно. Ну и конечно, чтобы придумать, что соврать.

- Кано... Юскэ.

Вранье. Токко улыбается. Ничего. Не имеет значения, что именно он ответит сейчас.

- Как имена остальных?

- К... кого?

- Тех, с которыми ты был.

- Я... я не знаю. Мы только сегодня познакомились. Честно. Один назвал себя Язу, но...

Токко бьет без предупреждения - коротким, тяжелым ударом под дых. Слова застревают у мальчишки в горле, он скрючивается, повисает на руках полицейских.

- Ты блядский ублюдок, ты что себе воображаешь? Ты живешь в этой стране - что тебе тут не нравится? Правительство не устраивает? Твоя жизнь не устраивает? Ты вкалываешь по двенадцать часов в день, да? Тебе есть нечего? Крыши над головой нет? Да ты ни дня в своей жизни не работал, небось прохлаждаешься на папочкины деньги - отец работает и тебя содержит, чтобы ты в революции игрался. Да ты все равно что своей семье плюешь в лицо!

Пока он говорит, мальчишка слегка приходит в себя, с усилием выпрямляется, поднимает голову. Лицо у него очень бледное.

- Это... это мое личное дело.

Ага. Конечно. Маленький выблядок еще ничего не понял. Он все еще думает, что токко здесь, чтобы прочитать ему мораль. Чтобы напомнить ему о его обязанностях перед семьей и обществом. Ну что ж, может быть, где-то есть токко, которым чуть меньше, чем наплевать на это; но не этому токко.

Когда-то - годы назад - такой же мальчишка стоил ему карьеры. Токко был молод и наивен и считал, что должен защищать государство, которому служит, всеми возможными способами. Считал, что перед законом все равны. Но маленький ублюдок, затесавшийся в активисты, оказался чьим-то сыночком, побежал жаловаться папочке, что с ним грубо обошлись. И, несмотря на то, что тогда показатели его группы по поимке участников движения были выше, чем у кого-либо другого, токко едва не выгнали с работы... и посоветовали поставить крест на надежде на повышение.

Что ж, с тех пор он не делал таких ошибок - никогда не вмешивал государство в свои отношения с любителями побунтовать.

Он бьет снова - и на этот раз придерживает мальчишку одной рукой за плечо, для удобства. А второй наносит удар за ударом - в живот, в солнечное сплетение, под ребра - чувствуя, как у мальчишки перехватывает дыхание, как ноги у него подгибаются и он обвисает беспомощно. Совсем не умеет держать удар, слабак. Может быть, его никогда в жизни не били - даже скорее всего. Ну что ж, значит, этой ночью он откроет для себя много нового. Токко этим займется.

Мальчишка висит на руках полицейских и кашляет, испуганно хватает ртом воздух. Его руки инстинктивно тянутся закрыть живот и грудь - но ему не позволяют, конечно. Глаза его широко раскрыты и кажутся удивленными.

- А как тебе такое вмешательство в твои личные дела?

Помощники токко смеются.

Бледное лицо, обращенное к нему - такое тонкое, как кисточкой нарисованное - откуда только такие берутся, в своей работы токко не часто приходится видеть такие лица. Но все-таки иногда случается, и ради этого, возможно, он и продолжает заниматься тем, чем занимается. Длинные ресницы хлопают почти в изумлении.

- Я... я ничего не знаю... я же уже сказал, я не знаю, как его зовут...

Кого? Ах, его товарища? Он, похоже, предполагает, что это допрос. Это почти смешно. И он все еще врет. Можно было бы действительно превратить это в допрос с применением силы, сыграть в такую игру, но это было бы слишком скучно. Мальчишка расколется в момент, токко не сомневается. Так что... пусть лучше все будет проще и чище. Без надежды, без возможности выбора.

- Ты думаешь, я не запомнил, что ты сказал?

Он хватает мальчишку - пальцы впиваются в узкие плечи, и даже сквозь ткань юкаты токко ощущает тепло и податливость плоти. Как по сигналу его подручные отступают - чтобы дать ему возможность с силой швырнуть мальчишку об стену. Удар такой силы, что отдается во всем теле жертвы. На лице мальчишки появляется какое-то потерянное выражение. Рот у него приоткрывается - почти непристойно, как для поцелуя. Нижняя губа такая мягкая и чуть влажная; взгляд расфокусирован.

Токко не дает ему упасть - еще сильнее стискивает плечи, подтягивает на ноги, приближает свое лицо к его. Мальчишка недавно курил - токко чувствует слабый запах, но это не неприятно, он слишком молодой и чистенький, и его дыхание теплое и какое-то невинное.

- Я все хорошо запоминаю, - говорит токко. - И ты эту ночь запомнишь. Я постараюсь.

И в следующее мгновение он наносит удар кулаком в лицо - слыша хруст и влажный звук ломающегося носа, судорожный заячий вскрик, который издает мальчишка.

Он, пожалуй, предпочел бы не бить в лицо: в конце концов, лицо - это именно то, что больше всего привлекает токко в сегодняшней жертве. Ему вообще нравятся лица. Иногда токко воображает себя коллекционером - перебирает в памяти лица тех, с кем его сталкивала судьба - на этом складе, а до того - в других местах. Память у него действительно хорошая, он не соврал - вся коллекция, не бедная, надо сказать, легко в ней умещается. Жаль только, что он ни с кем не может поделиться удовольствием от ее просмотра; ну ничего, он с этим смирился. Впрочем, у удара в лицо есть свои преимущества: обычно он шокирует, как ничто иное. Вот и сейчас, мальчишка тихо скулит, закрывая руками разбитый - сломанный? - нос, из которого струится кровь. Что ж, такое лицо - залитое кровью и с огромными испуганными глазами - тоже подойдет для коллекции.

Токко отступает на шаг, удовлетворенно осматривая результат - и тут мальчишка преподносит сюрприз: использует этот момент и возникшее между ними расстояние, чтобы рвануть к двери. Быстро соображает, мякенький домашний крольчонок. Быстро, но плохо. Дверь все равно заперта.

И к тому же, Кимура не дремлет. Спокойно делает шаг, вытягивает руку и хватает мальчишку за ворот юкаты. При их разнице в комплекции одного рывка достаточно, чтобы опрокинуть мальчишку на пол. Нога у того подворачивается, гэта слетает - он падает на пол, неловко приземляясь на колени и на руки. Токко прицельно пинает его в бок.

Теперь маленький бунтовщик там, где он и должен быть: на полу, смотрит снизу вверх затуманенными от боли глазами. Следит, как токко медленно достает из брюк ремень. Это гайдзинский ремень из хорошей плотной кожи, с тяжелой прямоугольной пряжкой. Одна из причин, почему токко предпочитает не носить традиционную одежду.

- Начнем урок, - говорит он.

Глаза у мальчишки огромные - одни зрачки - и какие-то обреченные; такие, что на мгновение токко ставит под сомнение свою собственную уверенность, что того никогда пальцем не трогали. Похоже, он уже бывал в такой ситуации - смотрел снизу вверх на возвышающуюся над ним фигуру, ожидал наказания. Ну что ж, в таком случае, ему будет, с чем сравнить.

Ремень свистит в воздухе, и пряжка с тяжелым сочным звуком впивается в тело. Это момент истины, на самом деле: когда этот юнец, несомненно привыкший воображать себя таким сложным, таким взрослым и необыкновенным, оказывается всего лишь жалким зверенышем, бессильным и беззащитным перед болью. В этот момент уходят все его дерзость и цинизм, все эти попытки вообразить себя революционером, и сразу становится ясно, что все, для чего он годен - это вовсе не устраивать революции и бороться с правительством. А только дергаться на грязном полу заброшенного склада под ударами ремня.

Помогая не сделавшему карьеры неудачнику из секретной полиции снять накопившееся за последние дни напряжение.

Каждый раз, когда пряжка впивается в его тело, мальчишка не может сдержать короткий вскрик. Токко сам не пробовал, но, судя по синякам, которые остаются, удар получается претяжелый. Бедняга пытается отползти, скрыться от ударов, жалко путаясь в полах юкаты - но помощники токко подходят поближе: лес ног, и ему некуда бежать.

К чести мальчишки, в какой-то момент он все-таки пытается схватить ремень - некая попытка сопротивления. Но он не рассчитывает, насколько тяжела пряжка и насколько токко опытен. Ему еще повезло, если все кости в его руке остались целыми. И в конце концов, он перестает сопротивляться, делает то, что давно уже должен был - сжимается на полу в комок, обхватив себя руками - чтобы стать как можно меньше, чтобы защитить уязвимые места. И только вскрикивает, все глуше и глуше с каждым ударом.

Вскоре после этого токко останавливается. Это становится опасным, а он же не хочет забить мальчишку насмерть. Он как-то проделывал такое - с одним из предыдущих экспонатов в его коллекции - но проблем от этого было больше, чем удовольствия. К тому же, на этого крольчонка у него другие виды.

Мальчишка лежит на полу, подтянув под себя ноги, уткнувшись в грязный пол. Какое-то время в тишине слышен только рваный звук его дыхания.

- Эй, - говорит токко мягко; он не собирается обращаться к нему по его вымышленному имени. - Посмотри на меня.

Он не торопится. Он ждет - ждет, пока мягкость его тона проникнет в затуманенное болью сознание мальчишки, превратится в надежду. Пока тот не вспомнит, что за наказанием всегда следует прощение. Ведь так всегда бывает, не правда ли? Его уже наказали - значит, сейчас должны простить. Наверное, его отец так и делал.

Но токко не отец; у него нет детей. И даже жены нет. Сучка ушла, сказав что-то о том, что ей бывает с ним страшно. Ну и скатертью дорожка.

Медленно-медленно сжатое в тугую пружину тело разворачивается, темная голова поднимается - и на токко смотрит залитое кровью, влажное - от пота? от слез? - грязное лицо. Мальчишку вряд ли можно назвать привлекательным в этот момент - но токко он по вкусу именно таким.

На шее мальчишки пряжка рассекла кожу - прямо под бьющейся голубой жилкой - и теперь тонкая струйка крови сползает за воротник юкаты.

Это так безумно трогательно, что токко хочется расхохотаться.

- Ты понял? - спрашивает он почти ласково. - Понял, да?

Губы у мальчишки вздрагивают - на мгновение, всего лишь на миг, токко кажется, что он угадывает, как они шепчут одно слово - "отец"? Он ждет, что мальчишка кивнет головой, скажет, что все понял - хотя это опять будет враньем - что усвоил урок и больше не будет... как будто токко не все равно.

Мальчишка сглатывает с усилием.

- Я... я... - голос у него куда-то уходит, и он начинает снова. - Это ничего не изменит, - внезапно произносит он. - Ничего. Это не имеет значения.

Что? Токко сперва не может понять, что он там лепечет. Разве что - это не тот ответ, что он ждал. Лицо у мальчишки дрожит - ресницы, губы дрожат - он выглядит таким несчастным, что если бы токко было хоть немного знакомо сочувствие, он пожалел бы его.

- Ничего, - снова говорит мальчишка, и в этот миг его осунувшееся лицо приобретает выражение такой странной горечи, что токко удивленно приподнимает брови. - Я хотел бы, чтобы что-то могло измениться, но...

С ума сойти. Он вообще понимает, на каком он свете? Что он тут пытается объяснить? А он не хотел бы, чтобы утром его нашли на этом складе со сломанной шеей? Он думает, что будут искать, кто это сделал? Будут, конечно, но токко не впервой отбрехиваться от таких расспросов, одним дознанием больше, одним меньше...

Впрочем, нет - он ведь не собирался сегодня убивать; а токко ненавидит менять свои планы.

- Что ж, - говорит он. - Если ты так считаешь...

Он опускается на пол перед мальчишкой - подтягивает его вверх за ворот юкаты - смотрит в плывущие от боли глаза... и резко дергает, распахивая юкату на его груди. Токко видит, как вспыхивает изумление в глазах мальчишки, видит его безволосую грудь с маленькими коричневыми сосками, проступающие под кожей ребра, красные отметины от пряжки, которые скоро станут полноценными синяками. Он почти зачарован этим зрелищем.

Когда мальчишка начинает вырываться, это ускоряет процесс. Токко снова нужна помощь, он просит ее взглядом, и Кимура с Отой ему ее оказывают, пришпиливая руки мальчишки к полу коленями. В таком положении он точно выглядит как бабочка - бабочка, которую жестокий коллекционер сразу наколол на булавку, не воспользовавшись эфиром. Но токко никогда и не претендовал на то, чтобы быть милосердным.

В остальном он справляется сам - раздвигает мальчишке ноги, сдирает фундоси.

Мальчишка ерзает под ним, пытается вырваться, глаза у него дикие, сосредоточенные, губы плотно сжаты. Он не зовет на помощь - видно, ему хватает ума понять, что это бесполезно - или он сознает, что для того, чтобы вырваться, ему понадобятся все его силы. Но и это не помогает. И сознание неизбежности того, что сейчас произойдет, возбуждает токко почти так же, как ощущение сопротивляющегося тела под ним. Ему не нужен комфорт - ему нравится именно эта борьба - то, как ему приходится насильно раздвигать ноги жертвы, вставляя между ними колено. Он проделывал это со множеством женщин, и это тоже было хорошо. Но среди женщин редко можно было найти ту, у которой он был бы первым. У этого мальчика он будет первым, токко уверен в этом. Впишет свое лицо, свои прикосновения в его память навсегда - так, чтобы никто и никогда не смог их стереть оттуда.

Это тоже часть его призрачной коллекции - воспоминания, которые он оставляет тем, чьей судьбой ему довелось распоряжаться.

Привычно удерживая в захвате ноги мальчишки, он расстегивает ширинку. Его член уже давно напряжен и истекает влагой. Жаль, что мальчишка не может насладиться этим зрелищем, его так крепко прижимают к полу, что он едва может поднять голову. Впрочем, неважно, токко уже не может ждать. Он торопливо облизывает два пальца - а потом с силой вгоняет их в анус мальчишки.

О, как он дергается, и этот оборвавшийся крик, и застывшее, словно в судороге тело, и восхитительная теснота вокруг его пальцев... Сдерживаться сейчас - это почти что сладкая пытка, и токко не желает мучить себя. Он выдергивает пальцы - чуть в крови, естественно, он и не пытался быть осторожным - плюет в ладонь, проводит ею вдоль своего члена.

- Это... - мальчишка больше не сопротивляется, не пытается освободиться, он лежит и смотрит куда-то в потолок, а его побелевшие губы шевелятся, произнося еле слышно. - Это ничего не...

Все еще пытаешься убедить себя в этом?

Токко входит в него - резко, жестоко - как будто разрывая ткань - не думая больше ни о чем, всего лишь используя его - так, как он и заслуживает быть использованным. Как вещь. Неужели кто-то мог подумать, что токко не все равно: как зовут мальчишку, что он натворил, чтобы оказаться здесь, с какими собственными демонами он тут пытается бороться... Наплевать на все. Есть только этот восхитительно узкий проход, в который токко вгоняет свой член, без снисхождения, без остановок.

Он слышит свое собственное дыхание - вразнобой с дыханием мальчишки, живот которого вздрагивает, ребра ходят ходуном. Он так прекрасен в этот миг, этот полу-ребенок, распластанный под тремя мужчинами - весь такой дивно чистенький, даже сейчас, когда его насаживают на член - даже несмотря на следы побоев и кровь, текущую из носа. Наверное, никогда еще он не был чище, чем в этот миг, когда его чистота разрушается навсегда... и никогда уже не будет.

Токко останавливается, потому что вошел полностью, его пах касается яичек мальчишки. Член мальчишки не напряжен, лежит немного набок на колечках волос.

Токко с шумом выдыхает.

- Ну вот... поехали...

Говорить тяжело - слишком уж горячо и тесно сжат его член. Но то, что он сейчас видит, пожалуй, еще лучше этих ощущений: распластанный между Кимурой и Отой, мальчишка плачет. Он больше не пытается говорить, не пытается убедить - их? себя? - что происходящее не имеет значения. Слезы текут из его глаз в молчании.

Токко улыбается - и начинает трахать его всерьез. Он хорош в этом деле, он знает это, входит глубоко, резко, "до дна", одновременно приподнимая бедра мальчишки. Сперва идет тяжело, но потом путь становится более скользким, от крови, и от этого стремительного скольжения у него почти что кружится голова. Он трахает его и знает, что сейчас, в этот момент - он, токко, неудачник, десять лет без повышения, брошенный женой, жертва насмешек более успешных коллег - весь мир для этого плачущего под ним мальчишки. Весь мир - потому что его жизнь, избалованного папенькиного сыночка, у которого слишком много времени и денег, чтобы играть в социализм - уже никогда не будет прежней.

Ради таких моментов токко готов терпеть даже свою неблагодарную работу.

И в довершении всего - токко не может сдержать ухмылку, когда видит это - тело мальчишки начинает реагировать. Его член дергается, оживая. Он знает, что и жертва это замечает - мальчишка вздрагивает так, что токко едва не выскальзывает из него - для него это наверняка совершенно особый шок, он даже вообразить себе не мог такого... что ж, этой ночью он еще многое узнает о себе, бедный крольчонок.

Токко протягивает руку и сжимает член мальчишки, горячий и напряженный. Он слышит мучительный стон - надо же, от боли тот не стонал, а тут... Токко нарочито грубо дергает и теребит член мальчишки - так же грубо, как одновременно врубается в его задницу. Но это не важно, мальчишка уже возбужден - и не имеет ни малейшей возможности скрыть это. Он отворачивается, пытаясь спрятать лицо - но его тело полностью открыто насмешливым взглядам тех, кто наблюдает за ним.

- Я знал, что ему понравится, - на этот раз токко обращается не к мальчишке, а к своим подчиненным. И для тех это знак. Кимура расстегивает ширинку; его член, серьезное орудие, багровый и в набухших венах, готов к бою. Пожалуй, это должно отвлечь мальчишку от его душевных переживаний. Кимура пихает свой член ему в рот, но мальчишка стискивает зубы и пытается отвернуться.

Что ж, у Кимуры есть свои способы убеждения; токко не раз был этому свидетелем. Он отлично справляется, когда надо кого-то по быстрому выдрессировать. На несколько мгновений широкая спина Кимуры закрывает лицо мальчишки от него - токко слышит вскрик, и тело под ним мучительно дергается. Мальчишка даже на время теряет эрекцию. Но через несколько секунд, когда Кимура снова отстраняется, его член уже вонзается в рот мальчишки, глубже и глубже с каждым движением.

Замечательное зрелище. И подумать только, что еще всего лишь несколько часов назад мальчишка считал себя неуязвимым, а их глупцами, которых можно провести, от которых можно удрать... тупые токко, не так ли? И вот - посмотрите на него, как он старательно сосет сейчас одному из этих тупых токко, а второму - который ебет его в задницу - он вот-вот кончит в руку.

В итоге Кимура кончает первым - удерживая голову мальчишки, чтобы заставить его проглотить. Но это не совсем получается, мальчишка начинает захлебываться и кашлять, и Кимура брезгливо отпускает его. Изо рта и из носа у него стекает белая жидкость. Он выглядит так жалко, что токко едва не кончает прямо в этот момент. Но - ladies first, как говорят гайдзины. Он дергает и треплет член мальчишки - и в какой-то момент чувствует пульсацию в руке, и горячая густая жидкость стекает по его пальцам. Он смеется - он хотел бы, чтобы мальчишка посмотрел на его руку, но тот все еще пытается выкашлять сперму Кимуры. Поэтому токко просто вытирает руку об юкату. И еще через несколько секунд волна наслаждения накатывает на него и, стиснув зубы, он кончает, в последний раз всаживая член в зад мальчишки.

Это так хорошо - так хорошо, что, кажется, лучше этого мига ничего не может быть.

Но, пожалуй, через несколько минут токко уже склонен с этим поспорить. Потому что все еще только начинается. Впереди еще достаточно длинная ночь, и их никто не потревожит.

Их пять человек, кроме мальчишки, и пока Кимура и токко перекуривают, Ота ставит его на четвереньки и начинает использовать. Мальчишка не сопротивляется больше, кажется, даже у Такеды не возникает проблем, когда он хочет дать ему в рот.

Ему действительно предстоит долгая ночь. Они будут иметь его во всех возможных позах: лицом вниз, поставив у стены, посадив на колени - кому как нравится - и он будет послушно терпеть все, кукла в их руках, молчаливо, только изредка не в силах сдержать стон.

Временами они будут трахать его вдвоем, в рот и в зад одновременно, а когда окончательно его растрахают, то и вдвоем с одного конца - и тогда ему все-таки придется затыкать рот, заглушая крики... но потом он перестанет кричать и от этого, и единственным звуком в тишине будет хлюпанье крови и спермы в его заднице...

Тогда, думает токко, тогда он действительно все поймет - кто он такой и что он такое... не тот, кем он себя навоображал, а всего лишь подстилка, грязная тряпка, в которую дрочат, а потом выбрасывают - бесполезная, бессмысленная вещь...

Под конец мальчишка так измучен, что уже не издает ни звука. Его волосы сосульками свисают на заострившееся лицо, взгляд мутный от боли. Его рот, грудь, живот вымазаны в сперме, смешанной с грязью - серая корка, уродующая его. Но это выглядит уместно - ему стоит забыть о чистоте. Еще больше спермы - и кровь - запеклись на его ногах.

Когда ему, наконец, дают упасть - никто уже больше ничего от него не хочет - он даже не сразу пытается сжаться в комок, его движения замедленные, вялые, словно он забыл, как шевелиться.

Он такой жалкий... следы от пряжки расцвели в багровые синяки... грязный, голый, истраханный до полубеспамятства... он даже не смотрит на них, не в силах поднять голову.

Они стоят над ним и курят, стряхивая на него пепел.

- У нас все еще нет фотокамеры, - говорит Ота.

- А что, ты бы ее с собой стал таскать? А здесь оставлять - сопрут.

- Да, но мы же хотели запросить, чтобы нам выдали. Для работы.

- Ну так надо было запросить, а не хотеть.

- В следующий раз обязательно, - говорит токко. Хотя он сомневается, что начальство так уж разбежится выдавать им дорогую аппаратуру. Его подразделение не на хорошем счету.

Интересно, сознает ли мальчишка, как ему повезло, что у них нет фотокамеры? На самом деле, было бы забавно... добавлять в коллекцию не только лица, но и запечатленные на бумаге свидетельства.

Кстати о коллекции. Токко брезгливо упирается ботинком в бедро мальчишки, заставляя его повернуться, потом опускается рядом с ним на одно колено - осторожно, не на пол, а на юкату, чтобы не запачкать брюки.

- Имя, - произносит он.

На этот раз вопрос звучит совсем по-другому, чем в начале вечера. Тогда это было для проформы, просто чтобы найти повод. Сейчас токко действительно хочет получить ответ на свой вопрос.

Пряди слипшихся волос полузакрывают лицо мальчишки. Вокруг глаз у него пурпурные круги, губы побелели, как будто покрытые инеем.

- Имя, - повторяет токко.

Губы мальчишки вздрагивает. Пытается ли он вспомнить то имя, что назвал несколько часов назад? Это не то, что интересует токко.

- Отвечай.

Он подносит горящую сигарету к соску мальчишки. Он еще не притронулся, только слышит, как с тихим шипением огонек испаряет пот с кожи. Он видит, как мальчишка смотрит на сигарету, словно завороженный, дрожит, пытаясь вжаться в пол, чтобы быть как можно дальше от огонька.

А потом внезапно взгляд карих глаз впивается в лицо токко - и от неожиданности он не сразу может понять, что именно за выражение он видит. Решимость? Разве это возможно? Но мальчишка произносит невнятно, с трудом шевеля пересохшими губами.

- У меня нет... имени.

Неправильный ответ. И кончик сигареты вжимается в его сосок. Мальчишка дергается, захлебнувшись криком. Токко гасит сигарету об его грудь - до последних струек дыма.

- Попробуй еще раз.

Сквозь спутанные волосы глаза мальчишки лихорадочно следят, как токко вытягивает руку - и Кимура вкладывает свежую сигарету между его пальцев. Его горло судорожно движется, будто слова застревают в нем.

- У меня нет... имени...

- Я выжгу тебе глаз.

Легко. Токко протягивает руку - да, сжать пальцы на узком мягком горле маленького ублюдка так легко - и так приятно... что хочется сжимать все сильнее - не просто чтобы зафиксировать его голову, поднося сигарету к лицу - а продолжать, продолжать сжимать, до самого конца, до последнего хрипа, пока никакого сопротивления не останется...

- Начальник? - голос Кимуры выводит его из этого состояния, доносясь как будто издалека; обеспокоенный голос. - Начальник? Мы же не... не собирались. У нас опять будут проблемы.

Что? Ах да. Сегодня они не собирались оставлять после себя труп. А токко ненавидит менять свои планы. С усилием он размыкает пальцы - кажется, будто руку свело судорогой. Мальчишка кашляет и трет горло. Он похож на раздавленного червяка; что ж, придется удовлетвориться таким образом для коллекции. Токко медленно и тщательно гасит сигарету в ложбинку между его ключицами и встает.

- Иди утопись, - говорит он; его голос сочится презрением, но он не может не признаться самому себе, что в итоге все-таки разочарован. Он не получил того, что хотел от мальчишки - это лицо в его коллекции останется без имени. - Мир будет лучше без такой грязи, как ты.

Он видит, как мальчишка зажимает рот ладонями - словно сейчас разрыдается. И токко хотел бы это услышать. Но мальчишка не издает ни звука.

Они уходят, оставив дверь склада чуть приоткрытой. На другой стороне реки встающее солнце окрашивает крыши домов розовым. Токко потягивается, с хрустом разминая плечи.

- Еще один бесполезный для карьеры рабочий день.

КОНЕЦ

[+] Back