Фандом: Белый Крест

ДРАББЛЫ

Для Valery: Айя/Шульдих, тишина

От него пахнет кровью и сигаретами. Его зубы, обнаженные в улыбке, испачканы красным. Мой удар, рукоятью катаны, отбросил его к стене - но затем он сумел защититься, блокировал лезвие. И теперь я вижу, как движется его горло, когда он сглатывает кровь. И его голос - очень тихий - звучит отчетливо и так близко, что я не могу не слышать его.

- У тебя стоит, Айя-кун? У тебя стоит, когда ты убиваешь? У меня стоит.

Я не желаю его слушать, не желаю с ним говорить. Заткнись, посылаю я ему. Может быть, он читает мои мысли. Может быть, нет.

- Oh baby, - говорит он на обезьянем английском. - Мне это так нравится. А тебе?

И его длинные пальцы, забрызганные кровью, тянутся к моей щеке, и я вздрагиваю. От отвращения.

- Ты боишься, - говорит Шульдих. - Твой страх пахнет так вкусно.

- Замолчи. - Я вижу свое отражение в его зрачках. Он опускает ресницы - и отражение исчезает.

- Для тебя, Айя - все, что угодно.

Он отталкивает меня, и его пистолет обрушивается на мои зубы, рот наполняется горячим и соленым. Я вижу его силуэт в квадрате окна - и вот он исчезает.

- Я убью тебя в следующий раз, - говорю я. И тишина отвечает мне смехом Шульдиха.

****************************************************************

Для Romanta: Айя/Шульдих, роза

Какого хрена я здесь делаю... Жалкий котенок, мальчик с девичьим именем, убийца, торгующий цветами. (Мой прекрасный...) Твои мысли прозрачны, как хрусталь, Айя, и горьки, как полынь, и ты не знаешь, как часто я пробую их на вкус - когда ты не видишь меня, а я смотрю, как твои руки, привыкшие сжимать катану, касаются лепестков... (Я хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне.)

"Я убью их всех," - вот, что ты думаешь. И "Айя-тян, я смогу тебя защитить". Всего-навсего. Две навязчивые идеи. Ты знаешь, какой ты простой - до примитивности? Тебе самому не скучно с твоими мыслями? Они такие одинаковые, что даже не мешают мне, как мысли других людей... я слушаю их, как заезженную пластинку.

Я прихожу сюда, на чердак дома напротив. Если бы ты знал, что я здесь - о, как замигала бы ярко-алым твоя первая мысль, твоя доминанта. Ты бы выхватил катану - плевать, что вокруг люди, плевать кто что подумает - и тогда бы мы померялись силой. Но я не хочу этого. Я просто прихожу сюда. Не потому, что мне кто-то приказывает. Брэд не знает об этом - то есть, я полагаю, что не знает.

Я просто прихожу. И смотрю, как иногда ты стоишь, опершись о косяк двери, рукава закатаны, темная полоска от земли на щеке, и твои темно-рыжие волосы висят вокруг лица двумя косицами.

Ты знаешь, как ты жалок, Айя? Как ты смеешь отнимать у меня время? Ты так жалок, что, по-моему, тебе было бы легче умереть... (лежать в моих объятиях.)

Знаешь, что? Я пришлю тебе розы на могилу. Восемь темно-малиновых, с толстыми стеблями, генетически измененных роз, которые не вянут неделями. Я даже могу заказать их в твоем магазине.

И вырезать на каждом лепестке твое имя.

*****************************************************************

Для Тойа: Айя/Шульдих, текила

Я всегда буду помнить, как струйка крови текла на стол - быстрые, как ртуть, капли, падающие в его стакан - красное в бесцветное, не смешиваясь. Кровь и текила - текила, которую он собирался выпить и не успел. Так же, как не успел уклониться от острия моей катаны.

А я почти не верил, что смогу когда-нибудь достать его. Он казался - неуязвимым.

- Неуязвимый, Айя-кун? Неуязвимых нет.

Его зрачки были огромными - черные в зеленом.

И кровь текла с его ладони, которой он пытался удержать катану от того, чтобы она вошла глубже под ребра.

Все-таки мой удар был не вполне точным. Мгновение спустя он сделал шаг назад, позволив лезвию выскользнуть из его тела - и вот его уже не было, только пустой бар, рюмка с текилой, блюдечко с лаймом - и кровавый след на полу.

Я опустился на стул, глядя, как соль впитывает его кровь. На моих губах тоже была соль.

Каким образом я знал, какой вкус у его поцелуя?

*************************************************************

Для Haruno: Оми/Фарфарелло, наручники

Он стоял на коленях в луже крови - чужой крови - и луна отражалась в его единственном глазе, с острым, как лезвие ножа, зрачком. Такой нож он держал в руке, пока мы не выбили его и не сковали ему руки за спиной. Теперь он был не опасен. Но, кажется, иногда он забывал о наручниках - дергал руки так, что я слышал хруст его запястий. Только он этого не чувствовал.

- Осторожнее, Оми-кун, от него всего можно ожидать.

В глазах Кена было отвращение и ужас - как будто он смотрел в лицо самому дьяволу. Для него все было просто. Я хотел бы, чтобы так же просто все было для меня. Чтобы мне не хотелось заглянуть в это лицо - один глаз закрыт черной повязкой, другой желтый, как луна - и увидеть там свое отражение.

Я знал, что он не видит меня - точно так же, как не видит Кена. Я для него был всего лишь несущественной фигурой в партии, где игроки - это он и Тот, Кому он хочет причинить боль.

- Не волнуйся, Кенкен, я разберусь с ним.

- Ты уверен, Оми?

Я кивнул, мысленно прогоняя его. Уходи. Ты нам не нужен.

И когда мы остались одни, и я поднял арбалет и прижал стрелу к его груди - прямо к сердцу - тогда он заметил меня.

- Мне не будет больно, - сказал он. - А тебе?

*******************************************************************

Для Papa-demon: Кроуфорд/Шульдих, должностные обязанности

- Он телепат. Он нам нужен.

Телепат. Двенадцатилетний мальчишка-проститутка - такие не живут долго. Рыжий мальчишка со взглядом, в котором сквозь цинизм иногда еще мелькает десткое удивление.

- Вы знаете, что от вас требуется, мистер Кроуфорд.

Брэд знает. Он напоминает себя об этом, когда ждет в машине - долгой, холодной ночью - такой холодной, что он начинает дрожать, стоит только открыть окно - но не открывать тоже невозможно, потому что становится нечем дышать. И зеленые цифры на электронном табло меняются так медленно, а черные тени в освещенном окне все движутся и движутся - тени, отражение которых он видит в своем мозгу: вспышки ясновидения, каждый раз всего на несколько минут в будущее, так, что он предвидит каждый их новый шаг, каждую игру, которую они затеят, каждую мерзость, которую они собираются сделать.

Всего лишь несколько извращенцев, снявших проститутку. Обычное дело. А у него есть приказ. Есть должностные обязанности. Это его первое самостоятельное задание. Ему восемнадцать лет. Он не может все испортить. Он должен ждать.

Дешевый кофе в пластиковом стаканчике кажется горьким, а пот на его верхней губе соленый - и наконец он видит, как мужчина стягивает ремень на шее рыжего мальчишки. Тогда он выходит из машины и поднимается в дом. Он успевает вовремя - чтобы стать спасителем, рыцарем на белом коне, началом новой жизни.

- Он будет предан вам. Вряд ли он это покажет, но вы знаете - он будет принадлежать тебе душой и телом. Прекрасная возможность укрепить наши ряды.

Первый член его команды. Шульдих.

****************************************************************

Для Mrs. Norris: Кроуфорд/Шульдих, жалость

Сквозь сон ты слышишь, как скрипит, открываясь, дверь. Ты подскакиваешь, таращась в темноту, одновременно пытаясь нащупать очки на столике у кровати. Мир кажется расплывшимся пятном, и сердце у тебя колотится, и ты знаешь, что если в темноте опасность, то очки тебе уже не пригодятся.

Потом ты узнаешь знакомый запах - "Галуаз" и "Орбит-сладкая мята", и страх отпускает.

- Какого черта ты здесь делаешь, Шульдих?

Он разбудил тебя; он испугал тебя - на мгновение, но все же. Вот ублюдок.

- Я лунатик, - говорит он. Сощурив глаза, ты видишь, как он подходит ближе к кровати - длинный, худой, в одних трусах. Длинные рыжие волосы ловят на себя отблеск тусклого света, проникающего с улицы. А затем твоя кровать скрипит под его весом.

- Убирайся.

- Я не слышу, - говорит он сонным голосом - слишком сонным, чтобы это звучало правдоподобно.

Кровать слишком узкая, чтобы в ней было удобно вам обоим. Невозможно лечь так, чтобы не ощущать, как его худое, костлявое тело упирается в твое. Хотя ты все же мог бы повернуться и не чувствовать, как его волосы щекочут твои губы, как его узкая задница упирается в твой пах.

Но ты не поворачиваешься. Ты вздыхаешь демонстративно громко - чтобы он не думал, что ты относишься к его нелепой привычке наносить визиты среди ночи одобрительно. Впрочем, ожидать от Шульдиха жалости или сочувствия не приходится. А потом ты обнимаешь его, и его сильные худые пальцы - совсем не сонные - сжимают твою руку. Так он и будет ее держать. И его совершенно не заботит, что она у тебя онемеет через пол-часа.

Да и тебя это не особенно заботит.

*****************************************************************

Для Haruno, Фарфарелло/Наги

Рыбы за стеклом - полупрозрачные, узкие, с тюлевыми плавниками, колыхающимися в струях воды. Если смотришь на них прямо, то они кажутся узкими, как лезвие - с двумя выпученными бусинками глаз, которые таращатся на Фарфарелло. Но куда больше он любит видеть их в профиль - тогда каждая косточка скелета видна в просвечивающем теле.

Ему нравится смотреть на рыб, сидеть перед аквариумом - заросшим, им никто не занимается, только Шульдих стряхивает туда пепел, а Брэд орет на него за это. Рыбы умирают, задыхаются в грязной воде - их становится все меньше, но Фарфарелло никогда не может заметить момент, когда та или иная исчезает - *освобождается*.

По ту сторону аквариума - за двумя слоями стекла - еще одна рыбка. С темными серьезными глазами на бледном полупрозрачном лице под тяжелой челкой. Иногда Фарфарелло думает, что эта рыбка тоже задыхается здесь - только никто этого не видит, никому нет дела.

Наверное, ему тоже нет дела.

Он сидит и смотрит, а тонкое лезвие ножа танцует в его руках, бесшумное и безжалостное.

Наги поводит плечами, чувствуя на себе взгляд, откидывает челку с лица и смотрит на Фарфарелло, словно спрашивая: чего ты хочешь? Но Фарфарелло ничего не хочет, он наблюдает за рыбами.

Может быть, когда-нибудь он освободит Наги, думает Фарфарелло. И нож оставляет широкий алый разрез на его ладони.

************************************************************

Для Piratka, Шульдих/Фарфарелло

- Примерь вот это!

Слова доносятся до него из соседней кабинки, и на мгновение Айе кажется, что большое зеркало перед ним сейчас опрокинется на него. Он видит, как его лицо в окружении темно-рыжих косиц в единый миг становится белым, губы сжимаются. Он застывает с джинсами в руках, так и не сняв их с вешалки.

Он знает этот голос, тягучий, как патока, низкий и сладкий, голос, от которого тонкие волоски на его руках встают дыбом. Голос с немецким акцентом назойливо продолжает:

- Тебе пойдет розовенькое. Надо же время от времени менять стиль.

- Отъебись. - Это другой голос, и Айя испытывает облегчение - потому что на мгновение ему вдруг почудилось, что Шульдих говорит с ним.

Шварцы. Убить их здесь? Нет, нельзя - в торговом центре, на людях. Значит, надо уйти, пока они заняты друг другом... и пока он, Айя, еще способен сохранять трезвость мыслей. Он кладет ладонь на дверцу кабинки, готовясь выйти.

- Подожди, я сейчас тебе еще что-нибудь принесу!

Омерзительный голос. Такой безмятежный. Такой самодовольный. Соседняя дверца хлопает, раздаются шаги, и Айя замирает. Фарфарелло что-то бурчит о том, как ему скучно и у него есть вся одежда, которая ему нужна.

- Вот, тебе это пойдет! Давай же, надень!

Они снова вдвоем в кабинке.

- Оставь меня в покое.

- Попроси хорошенько.

И возня, и звуки, и теперь Айя может уйти, но почему-то продолжает стоять.

- Мне нравится, как от тебя пахнет.

Уроды. Извращенцы. Они ведь не могут, в самом деле, прямо здесь...

- Тебе пальцы надоели, Шульдих? Вытащи их оттуда.

- Ты это не серьезно, я знаю.

И мурлыкающий голос, и жаркое дыхание за тонкой стеной - так близко, что Айе кажется, будто эти слова шепчут ему на ухо.

- На самом деле тебе это нравится.

- Содомия оскорбляет Бога.

- Ну хоть так. - Смешок, и Айе кажется, будто чья-то рука свила его внутренности в кулак и тянет. Он стоит, а зеркало отражает его бледное лицо и потемневшие глаза. Ну почему он не уходит, чего он ждет? Он может уйти и забыть, и он встретит этих двоих в другом месте, там, где ему не надо будет сдерживаться.

Но он по-прежнему стоит, замерев, пока дверь соседней кабинки не хлопает. Шаги минуют его кабинку.

- Понравилось? - раздается знакомый голос - шепот, тень, прикосновение холодного атласа к коже. И на этот раз Айя не уверен, что Шульдих говорит с Фарфарелло.