Название: Atsui
Автор:
Juxian Tang (juxiantang@hotmail.com)
Фандом:
Fushigi Yuugi
Рейтинг:
NC-17
Pairing: Накаго/Томо
Статус: это сиквел к
Samui
Архив: да
Сайт:
Warning: rape, underage abuse
Summary: Некоторые предположения о том, каким было детство Томо и что превратило его в того, каким он стал... а также что же еще произошло между ним и Накаго :-)

Я бы не стала это переводить, но Акира заставила меня, а я ей ни в чем не могу отказать :-) Все для тебя, Пушистик. Все для тебя!

ATSUI - ЖАР

Примечания:

Рю Тю-ин (Ruo Chuin) - имя Томо до того, как он стал сейши. То есть, может, оно по-русски как-то по-другому пишется, но мне как-то не попадалось, поэтому я его вот так написала.

Названия ролей в китайской опере:
sheng - романтический герой
dan - женский персонаж
jing - герой-воин, с раскрашенным лицом
chou - клоун

Его волосы были накручены на руку. Тоненькие прядки выдирались от безжалостного натяжения, и боль была привычной, тошнотворной. Он не сопротивлялся, зная, что не стоит и пытаться освободиться или облегчить боль. Сенг дернул его за хвостик, подтаскивая ближе - хотя ближе уже казалось некуда - губы Тю-ина прижались к лобковой кости.

Зубы, подумал он, осторожней с зубами. Если он поцарапает Сенга, они расправятся с ним за это; им будет по душе, если он даст им повод. В последний раз они выбили ему два зуба; один из них Тю-ину удалось поставить на место и прижать, в надежде, что он врастет, но второй был потерян.

Он вцепился в смятые простыни, отгоняя панику, когда член вошел слишком глубоко и у него перехватило дыхание. Сенг всегда так делал, всегда засовывал так, что Тю-ин начинал задыхаться. Впрочем, Сенг ведь отпустит его, в конце концов - всегда отпускал; они же не хотели, чтобы Тю-ин умер, правда?

Его горло казалось болезненно растянутым, пропуская внутрь толстый орган - а Сенг продолжал прижимать его голову к своему паху. Волосы там у Сенга были грубыми, влажными от пота. Отчаянно пытаясь не сопротивляться, Тю-ин застонал. Казалось, единственное, чего Сенгу недоставало для оргазма, был этот стон.

- Да, малыш, - голос Сенга стал хриплым, низким от приближающегося наслаждения, а его рука продолжала дергать Тю-ина за волосы. - Я знаю, тебе это нравится. Получи. Получи же.

Наконец густая горькая жидкость выплеснулась в рот Тю-ина. Он торопливо пытался сглотнуть, зная, что конвульсивное сокращение его горла доставляет Сенгу еще больше удовольствия. Но, как он ни старался, немного спермы все же попало ему в дыхательное горло. Он захлебнулся. Еще несколько мучительных мгновений Сенг продолжал держать его, а потом отпустил.

Тю-ин свернулся, обняв колени, кашляя и задыхаясь. Струйка спермы стекала у него изо рта, и он поспешно вытер ее, пока Сенг не заметил. Рука Сенга все еще держала его за волосы, тянула безжалостно.

- Грязная шлюха.

- Жалкий ублюдок.

Теперь, когда член Сенга больше не раздирал ему горло, Тю-ин снова вспомнил о присутствии Тианга, о том, что еще один член входит в его задний проход. Тианг был не то, чтобы меньше Сенга - оба брата были ничего себе - но почему-то то, что делал Тианг, никогда не получалось у него так больно, как у Сенга. Может быть, у него просто не было достаточно воображения.

А может быть, подумал Тю-ин, он уже привык почти ко всему, что они могли в него засунуть.

Он чувствовал, как Тианг пихает его вперед при каждом толчке. Его заостренные ногти впивались в бедра Тю-ина, оставляя кровавые следы, когда Тианг пытался удержать его на месте. Поскорей бы он кончил, думал Тю-ин; поскорей бы они оставили меня в покое. Он уткнул лицо в сцепленные руки и закрыл глаза. Так, в темноте, только слыша тяжелое дыхание позади себя - было почти возможно это вынести; почти возможно жить с этим.

Но он знал, что они не оставят его в покое. Он захлебнулся вскриком, когда Сенг снова дернул его за волосы.

- Давай, сука, ты что, не знаешь, что тебе нужно делать? Вылизывай.

Его опять уткнули лицом в пах, прижали губами к обмякшему члену. Боже, этот тип никогда не мылся; что бы сказали поклонники Сенга, если бы знали, что под роскошными нарядами, которые он носит на сцене, скрывается немытое тело? Но никто не знал; это была привилегия Тю-ина - обслуживать знаменитого jing в постели.

Глупо иронизировать над тем, что не можешь изменить, Тю-ин оборвал себя. Сенг притискивал его лицо к вонючему паху. Тю-ин, послушно открыв рот, лизнул волосатую мошонку.

- Да, вот так... - голос Сенга снова стал горловым, и Тю-ин с упавшим сердцем почувствовал, что тот снова возбуждается. - Ты так хорошо это делаешь, сучка. Впрочем, ты только на это и годишься.

От жестокого рывка за волосы Тю-ин задохнулся от боли; но то, что должно было за этим последовать, было хуже боли. Пожалуйста, беспомощно думал он, пожалуйста, не дай им сказать это.

- Ты только в постели и годен на что-нибудь, - продолжал Сенг своим задыхающимся, хриплым голосом, тыкая Тю-ина лицом себе в пах. - Больше ты ни на что не способен, шлюха. Ты никогда не будешь выступать на сцене, подзаборник. Ты никогда не станешь актером. Ты только можешь обслуживать актеров - но стать jing?

- Или даже chou... - добавил Тианг; его толчки стали сильнее и глубже, и его голос сорвался, от смеха и от усилий. - Никогда!

- Никогда, - повторил Сенг.

* * *

Никогда... Томо проснулся, все еще слыша это слово, сказанное хриплым, задыхающимся голосом. Он все еще ощущал грубые кольца лобковых волос, прижатых к его губам, все еще чувствовал гадкий привкус на языке. Он вытер рот инстинктивно, пытаясь избавиться от ощущения, хотя и знал, что оно не было реальным. Просто воспоминание... иллюзия.

Окна в его спальне были широко открыты, небо за ними усыпано звездами, но все равно казалось, что воздух в комнате неподвижен. Томо ненавидел такие ночи. Лежа в постели, откинув простыни, он чувствовал, как струйки пота высыхают на его теле.

Его тело было чистым - не тронутым грязными руками, без жестоких меток ногтей. Он мог ясно это видеть, глядя на себя - на свою голую грудь с неяркими окружностями сосков, на длинные руки и ноги, на плоский живот с тончайшей дорожкой пуха, идущей от пупка к темному треугольнику паха. Его знак сейши не светился в данный момент - он не был в гневе, просто чувствовал себя усталым.

Никто больше никогда не сделает с его телом ничего против его воли; никто и никогда. Больше не будет боли, которую он не сможет прекратить, не будет проклятых рук, касающихся его. Задумчиво, Томо провел пальцами по грудной клетке, любуясь контрастом своих длинных, кроваво-красных ногтей на бледной коже.

Тианг и Сенг носили длинные ногти - говорили, что на сцене это делало их руки более выразительными.

- Ты никогда не станешь актером...

Томо сжал шелковую простыную в кулаке. Неправда! Он стал актером - самым великим актером в мире - вряд ли кто-нибудь дерзнул бы оспорить это. В сумрачной комнате Томо нашел взглядом корону, украшенную перьями, стоящую на зеркале, сверкающую золотом. Он стал актером... У него было все, что ему хотелось - косметика, костюмы, украшения. Никто не отнимет это у него.

Сейчас любая труппа с радостью бы взяла его - ему дали бы любую роль, которую он захотел бы: не только jing, но даже sheng, стоило ему пожелать. Он ведь был сейши Сейрюю, не так ли? Он обладал властью. И ему больше не нужна была эта жалкая сцена; в мире иллюзий, который он создавал, его успех был более громким, публика, которую он собирал, более восторженной.

Он больше не был жалким мальчишкой - подстилкой всей труппы - которого кормили только из жалости да еще потому, что могли с ним делать все, что хотели. Все это было в прошлом для Томо, в далеком прошлом.

Только вот в такие ночи что-то возвращало его в то отчаянное время. Такие ужасные ночи...

Он закрыл лицо рукой, заслоняясь от миллионов глаз-звезд, наблюдающих за ним с сине-черного неба. Сейрюю, смотришь ли ты на своего сейши? Я буду служить тебе, я сделаю все, что могу и больше. Потому что ты избрал меня - ты вытащил меня из того, что было хуже ада...

* * *

Первым был мэр города, где они должны были давать представление. Тю-ину было четыре или пять, как он теперь вспоминал. Он помнил, как его одели, словно куклу, аккуратно расчесали его длинные волосы и вплели в пряди серебряные и золотые нити. Он помнил, как его отец - приемный отец - суетился вокруг него, и его обычно добродушное лицо казалось бледным и каким-то встревоженным.

- Только не плачь, Тю-ин, помни - не плачь. А я... я тебе куплю игрушечного медвежонка, потом...

Труппе нужно было разрешение на выступление от магистрата. Они могли бы расплатиться деньгами - но господин Сяу, директор труппы, должно быть, прослышал об особых предпочтениях мэра, так что деньги решили сэкономить.

Впоследствии Тю-ин понял, что его отца не спрашивали насчет этого. Тот был клоуном - стареющим клоуном, цеплялся за свое место, на которое уже нацелились более молодые кандидаты. Он не мог надеяться, что труппа будет просто так кормить найденышша, которого он усыновил.

И он действительно купил Тю-ину медвежонка, когда все закончилось - после того, как Тю-ина принесли обратно в лагерь, в порванной одежде, измазанной кровью, с запутавшимися в растрепанных волосах золотыми и серебряными нитями. Много ночей после этого Тю-ин засыпал, всхлипывая и прижимая к себе набитого опилками медвежонка.

Он помнил, как отец сидел рядом с ним, гладил его по волосам и торопливо, беспомощно шептал:

- Ну же, не плачь... все закончилось... Все должны что-то делать для труппы... Не плачь, у меня сердце разрывается, когда ты так плачешь...

Потом был другой город и другой чиновник, который согласился взять оплату натурой. Каждый раз было больно - и Тю-ин научился панически бояться каждого нового города. Но он ничего не мог сделать. У него не было выбора.

* * *

Тю-ин даже не знал, ненавидел ли он своего отца за то, что случилось. И Томо этого не знал. Этот человек подобрал его на улице в холодный осенний день - если бы не он, Тю-ин просто бы не выжил. И он ведь любил Тю-ина, любил, как мог.

По правде говоря, он был единственным, кто когда-либо любил Тю-ина. Эта мысль внезапно пришла Томо в голову, заставив его содрогнуться и застонать в ладонь. Он никогда об этом не думал... Но так оно и было - единственный человек, который когда-либо был способен любить его - это был его отец, клоун, давно умерший.

И даже сейчас, когда Тю-ин уже стал Томо, одним из самых могущественных людей в стране - все еще не было никого, кто любил бы его.

Ему хотелось закричать, и Томо вцепился зубами в ладонь, почувствовал, как тонкая струйка крови потекла в рот. Это не имело значения... не имело значения... Он же сейши, ему никто не нужен, пусть его никто не любит... у него ведь была его сила.

Успокойся, успокойся... Кровь остановилась. Он зализал неглубокую ранку и отнял руки от лица. Звездное небо расплывалось перед глазами, мигало, далекое и неясное. Но он ведь не плакал...

В комнате кто-то был. Осознание этого ошарашило Томо - он резко сел, таращась в темноту. И в следующий момент Накаго бесшумно ступил к его кровати, накрыл ладонью рот Томо.

Широко раскрытыми глазами Томо смотрел на светловолосого мужчину, стоящего перед ним - и в голове у него не было ни одной мысли. Лицо Накаго было в тени - но даже если бы Томо мог его видеть, он знал, что это лицо не выражало ничего - только спокойствие, запечатленное на невыносимо прекрасных чертах. Это лицо Томо мог видеть перед собой каждый раз, когда закрывал глаза. И все же он не мог ничего сделать - он смотрел, упиваясь видом мощного силуэта, склонившегося к нему.

Ни слова не было сказано; рот Томо был закрыт - и он знал, что Накаго не будет говорить, если только не будет вынужден - или не захочет. Но это не имело значения; главное, что Накаго был здесь.

Возможно, Томо был не единственным, кто плохо спал этой ночью.

После того первого раза, после прихода Томо в спальню Накаго, оставившего Томо на память разорванный задний проход и кровотечение, не останавливающееся несколько дней, он ждал, пока его тело заживет, и набирался смелости, чтобы пойти к Накаго еще раз. Томо знал, что следующий раз, возможно, убьет его - но он так же знал, что это его не остановит. А потом, однажды ночью, он вошел в свою спальню и ощутил присутствие постороннего. Накаго стоял у окна - так же, как когда-то у его окна стоял Томо.

Их второй раз разительно отличался от первого - хотя и был таким же странным. Уходя, Накаго сказал своим равнодушным, холодным голосом:

- Не приходи ко мне. Я сам к тебе приду.

И он приходил; редко - один раз на десять или двадцать визитов к Сой. Но он все же приходил, а это значило, что Томо мог ждать. Это ожидание... это ожидание было как наркотик, отравляло его жизнь - но оно же было единственным, что придавало его жизни смысл. Если Накаго приходил к нему - значит, он находил что-то у Томо - что-то, что только Томо мог дать ему, даже Сой не могла. Томо не знал, что это было - но все равно, разве не счастьем было знать, что это что-то есть? Что-то, в чем Накаго нуждался.

Ладонь, закрывающая его рот, была жесткой - от поводьев и рукоятки меча - и прохладной несмотря на жаркую ночь. Но прикосновение было легким - Томо знал, что может освободиться, просто повернув голову. Впрочем, если бы он освободился, Накаго, скорее всего, просто выпрямился бы и ушел... и никогда бы не пришел больше.

Томо замер; его тело напряженно ждало любого движения, любого знака Накаго - и когда он почувствовал, как его легонько подтолкнули, то лег, упал на спину, на подушки и на рассыпавшиеся пряди своих волос.

Он знал, что Накаго смотрит на него, мог чувствовать взгляд, даже не видя глаз Накаго - и осознание своей наготы под этим взглядом было настолько томительным, что он не смог удержать стон. Его тело вибрировало, вздрагивало против его воли. Он знал, что Накаго чувствует эту дрожь, сквозь свою руку на лице Томо; но сегуну это нравилось, не так ли?

Другая рука Накаго опиралась о подушку рядом с головой Томо, поддерживая вес сегуна. И все же они находились достаточно близко, чтобы Томо почти что мог чувствовать тело Накаго, тепло его кожи. И этот взгляд... он ощущался физически, имел вес, структуру, скользил по телу Томо, по его груди и животу, к соединению ног, к члену, который тут же поднялся, мучительно напряженный. Он возбудился так сильно и так быстро, что было почти больно - и когда рука Накаго наконец отпустила его рот, Томо всхлипнул, вздохнул, почти беззвучно.

Тусклый свет упал на щеку Накаго, выхватывая из темноты его безукоризненно очерченный профиль. Он сел на кровать рядом с Томо. Теперь его пальцы скользили по телу Томо, легко, вниз от ключиц. Прикосновение к соску, почти невесомое, заставило Томо задрожать.

- Почему ты дрожишь? Здесь жарко, - Накаго произнес спокойно.

Иногда Томо казалось, что он нарочно это делал - нарочно говорил, чтобы показать, как его голос не колеблется, в нем нет ни искры эмоций. И ведь не было - Накаго мог гордиться собой, своим контролем. Что ж, если он хотел, чтобы было так - пусть будет так... Томо утратит контроль за них обоих.

Томо вовсе не цеплялся за свою гордость.

* * *

Он не помнил, когда он впервые начала мечтать о том, чтобы стать актером. Должно быть, это было в те самые ранние годы, которых он не помнил - потому что вместе с первыми воспоминаниями Тю-ина уже была эта мечта, это желание. Глядя на восхитительные силуэты на сцене - князья, наложницы и воины - и видя их за сценой, усталых, раздражительных, сбрасывающих изукрашенные одежды и снова превращающихся в обычных людей... он воспринимал это как чудо - это никогда не переставало его удивлять. Он хотел быть одним из них - с раскрашенным лицом и с волосами, уложенными в сложную прическу. Он хотел, чтобы его голос, руки и тело превратились в единую тайну, служа созданию неотразимого образа.

К шести годам он уже знал слова и движения всех ролей в пьесах, которые они показывали - даже роли клоунов, хотя ему никогда не хотелось быть клоуном, как его отец. Его отец всегда говорил ему, как много труда и времени нужно было потратить, чтобы стать актером, каким гибким должно быть тело, как много нужно выносливости. Тю-ин не сомневался, что он сможет. Он тренировался; тренировался даже когда все его тело было в синяках после визита к тому или иному чиновнику.

Ему было около восьми, когда отец попросил его показать, чему он научился, господину Сяу и двум другим ведущим актерам труппы. Позднее Тю-ин (и Томо) понял, что тогда произошло - смог прочитать это, словно книгу. Но в то время он был просто ребенком, вне себя от возбуждения, и его отец казался таким же взволнованным.

Тю-ин спел несколько арий jing. Сколько Тю-ин помнил себя, он всегда хотел быть jing. Не sheng, как мечтали бы другие - не романтическим героем - но могучим воином с устрашающей раскраской на лице. Когда он пел эти гордые строчки, он чувствовал, как его тонкий голос наполняется силой. И он был так возбужден, что, даже закончив, все еще мог слышать отзвук своего собственного голоса.

Позднее Тю-ин вспоминал, как господин Сяу подозвал его отца; вспоминал, как тонкая улыбка искривила губы Лю, актера, игравшего женские роли. Он помнил, как его отец вспыхнул, а затем побледнел, схватил Тю-ина за руку и потащил из шатра господина Сяу. А вечером, перед тем, как уснуть, Тю-ин с надеждой спросил, когда же он начнет учиться играть.

- Они думают, ты еще слишком маленький, - сказал его отец. - Подожди немного. А я... завтра я куплю тебе засахаренных фруктов.

Ему следовало бы ненавидеть отца за то, что тот солгал, заставил его потерять драгоценные годы. Но, может быть, если бы даже отец сказал тогда правду - что господин Сяу сказал, что им не нужен еще один мальчишка с амбициями, а нужен кто-то, кто будет угождать клиентам - это все равно ничего бы не изменило для Томо.

Ему было двенадцать, когда очередной чиновник отверг его.

- Кого вы мне подсовываете? - кричал он на директора труппы. - Он слишком взрослый! Он ничего не стоит.

- Ты ничего не стоишь, - директор - не господин Сяу, а другой, новый - повторял, избивая Тю-ина в своем шатре. Он лил на него воду, когда Тю-ин терял сознание, и бил снова. - Из-за тебя мы потеряли деньги. Ты никому не нужен! Ты не стоишь риса, который ты съедаешь. Что ж, если ты больше не приносишь прибыли...

Он изнасиловал Тю-ина прямо там, на залитом кровью полу - а потом вышвырнул его из шатра, объявив, что любой желающий член труппы может воспользоваться им. Некоторые отказались, но другие с удовольствием воспользовались случаем. Тю-ин помнил, как его отец умолял, рыдая, пытаясь пробиться сквозь толпу:

- Полегче, полегче, он же просто ребенок, вы же убьете его...

Наконец, у себя в палатке, Тю-ин тихо всхлипывал - он сорвал голос от криков - а отец держал его за руку, поглаживая ладонь Тю-ина большим пальцем.

- Если я уже взрослый, когда же я буду учиться играть? - Тю-ин спросил хрипло. Возникшая пауза была столь долгой, что он разлепил заплывшие от синяков глаза и посмотрел на отца.

- Слишком поздно, Тю-ин, - сказал тот мягко. - Видишь ли, актерские школы берут детей в возрасте семь или восемь лет, а ты... господин Сяу тогда... он решил, что ты не будешь учиться...

* * *

Томо вздрогнул. Контраст между этими воспоминаниями, проносящимися у него в голове, и наслаждением, от которого таяло его тело, был слишком причудливым. Но иногда ему казалось, что именно этот контраст и возбуждал его больше всего. Конечно, он был извращенцем... ну так и что?

Рука Накаго продолжала свое путешествие по его телу, исследуя соединяющиеся над солнечным сплетением ребра, скользя от вздымающейся грудной клетки к плоскому животу. Дыхание Томо участилось, было единственным звуком, отчаянно громким в безмолвной комнате. Он хотел выкрикнуть имя Накаго, просто чтобы хоть немного облегчить томление. Но он знал, что если сделает это, Накаго просто спросит его своим равнодушным голосом, что Томо нужно.

Томо произнесет его имя, все равно, когда наслаждение станет невыносимым - он знал это. Но не сейчас; сейчас он еще мог терпеть.

В тот первый раз, когда Томо преодолел сопротивление Накаго и заставил Накаго коснуться его - и Накаго почти изувечил его... разорванная прямая кишка, кровь, льющаяся по ногам... Томо знал, что Накаго сделал это с ненавистью - сделал это, желая наказать Томо за тот интерес, что Томо высказывал к его прошлому, за неуклюжие попытки Томо втереться в доверие. Накаго не понял, что Томо всего лишь хотел показать, что они с ним похожи... впрочем, наверное, Накаго бы разъярился, если бы узнал, что Томо считает их похожими. Но это было так - они оба знали, что такое склоняться пред кем-то более сильным. Им обоим лгали, ими манипулировали, их брали и использовали, когда они были еще детьми.

Томо хотел показать, что если даже в такой пустой и высохшей душе, как его, могло родиться чувство - его чувство к Накаго - значит, Накаго тоже мог знать любовь. Даже если это и не была любовь к Томо...

И когда той ночью Накаго приказал ему убираться - то даже несмотря на боль, несмотря на абсолютную холодность голоса Накаго - Томо все же казалось, что ему удалось что-то в нем надломить.

А потом Накаго пришел в его спальню - и тогда не было боли, не было пальцев, раздирающих его тело - но руки ласкали его, а губы были такими мягкими... Знал ли кто-нибудь, какими мягкими могли быть губы Накаго, когда они не были сжаты в тонкую линию?..

В тот первый раз, мучая его, Накаго, казалось, чувствовал отвращение к наготе Томо, не желал на него смотреть. Но потом... он хотел, чтобы Томо раздевался перед ним - или, скорее, ожидал, что тот сделает это - и его глаза блуждали по телу Томо с тем странным выражением, которое казалось частью жадным, частью вопрошающим - как будто он искал в Томо что-то, в наличии чего не был уверен.

- Я знал, что ты не спишь, - сказал Накаго. Его пальцы коснулись живота Томо, спустились вниз, к паху, и Томо сжал зубы, чтобы не вскрикнуть.

Накаго был полностью одет - только без доспехов. Он всегда приходил вот так - и так он и останется, Томо знал. Он никогда не снимал одежду, когда они были вместе. Иногда это было почти непереносимо - воображать это прекрасное тело, спрятанное под шелками - и не иметь возможности увидеть его, даже когда они были так близко... вместе...

Томо не смог справиться с собой. Его рука потянулась, сама собой, коснулась руки Накаго, сквозь ткань. Ощущение тепла сквозь тонкий шелк было столь впечатляющим, что Томо застонал, стиснув зубы. Такое короткое прикосновение... Он знал, что это сейчас закончится - и все же испытал укол разочарования, когда его запястья были схвачены и заведены за голову, прижаты к кровати. Рука Накаго держала обе его руки, непреодолимо-сильная - но Томо не собирался бороться - зачем? Ведь это было почти так же хорошо, как касаться Накаго - когда Накаго прикасался к нему.

Как странно... его столько раз держали силой в его жизни - когда насиловали или били - но когда Накаго держал его, все было совсем по-другому. Это было... блаженство. А потом мягкие губы коснулись его груди, рот сомкнулся на соске, дразня и покусывая.

Накаго целовал его... Впервые он сделал это в ту ночь, когда пришел к Томо в спальню - и Томо поклялся помнить этот миг всю жизнь, беречь это воспоминание больше, чем какое-либо другое, чем воспоминания о боли, предательстве и жестокости, по отношению к нему и его собственной.

О, потом он думал, не было ли для Накаго это еще одним способом демонстрировать контроль - обратной стороной боли. Но Томо было все равно... пусть Накаго волнует, что именно он вкладывал в каждое свое движение, каждое действие. Томо просто хотел запомнить эти поцелуи, эти губы, скользящие по его телу.

Никогда в губы... Накаго никогда не целовал его в губы - и каким-то образом это умаляло значение поцелуев. Но Томо боялся хотеть большего. Он уже обладал столь многим...

Рот Накаго не был жестоким. Иногда Томо думал, понимал ли это сам Накаго, был ли это осознанный выбор. Но пока рука сжималась на запястьях Томо, губы ласкали его соски, столь искуссно, заставляя Томо ерзать и вздрагивать и жалобно стонать.

- Накаго... Накаго-сама...

- Ты так шумишь.

На мгновение губы покинули его кожу - и это одновременно было облегчением и пыткой.

- Нет... - он помотал головой, почувствовав, как пряди волос упали на лицо. - Я вовсе не шумлю.

Томо казалось, он услышал смешок - нет, даже не услышал, скорее вообразил. А потом Накаго подхватил прядь его волос, пропустил сквозь пальцы.

Его пальцы тоже умели быть такими мягкими - когда играли с длинными прядями над висками Томо, накручивали их на пальцы. Томо не знал, сознавал ли Накаго, что делает это - и боялся вздохнуть, чтобы не нарушить момент. Его тело жаждало еще прикосновений - но чувствовать руку Накаго, приглаживающую его волосы, было более важно, чем что-либо еще.

* * *

После того, как директор отдал его всей труппе, обязанностью Тю-ина было обслуживать желающих актеров. Вскоре его отец умер; это ничего не изменило. Его отец все равно никогда не мог его защитить.

Проходили годы; в труппе не было актера, которого Тю-ин не пропустил бы через свое тело. Некоторые из них вскоре теряли интерес, находили других любовников или тех, кто занимался сексом с большим энтузиазмом. Но некоторые были слишком ленивыми, чтобы искать кого-то еще, когда Тю-ин всегда был под рукой - а может, им нравилось использовать его.

В конце концов он привык к ощущению растянутого вокруг очередного члена ануса - сначала научился не чувствовать ничего, а потом, к своему стыду, даже стал получать от этого удовольствие. Считалось, что он неплохо отсасывает - но ему самому это меньше нравилось, потому что требовало с его стороны больше внимания. Днем он был занят уборкой, стиркой и выполнением поручений. Ночью он обслуживал тех, кто ожидал его в палатках. Но вечером... он прятался за сценой и смотрел, снова и снова, как представляла труппа.

Он по-прежнему знал все слова и все движения лучше, чем сами актеры.

Иногда он думал, что это было единственным, что удерживает его от того, чтобы покончить с собой - возможность смотреть, как другие играют роли, которые он сам хотел бы играть. И он все еще надеялся... он никогда бы не признался в этом - не то, чтобы было, кому признаваться - но Тю-ин все еще надеялся. Когда-нибудь он станет актером.

Он тихонько пел, когда работал, когда никто не мог услышать его. Только так он окончательно не утратил способность говорить. После смерти отца, с ним ведь никто не разговаривал. Остальные кричали на него, приказывали ему - но ему не нужно было отвечать.

Так его однажды и поймал Сенг - за пением. Сенг и Тианг были двое новых jing, недавно взятых в труппу, всего на несколько лет старше Тю-ина - но уже знаменитых. Сенг остановился, уперев руки в бока, глядя на Томо и призывая брата:

- Послушай, Тианг, он поет твою роль!

Тогда они оба уставились на Томо, как будто тот был какое-то странное насекомое.

- Он думает, что поет лучше тебя, Тианг.

- Должно быть, он метит на мое место.

- Или на мое.

- Он думает, что может стать актером, а?

- Актером?

- Ага. Он ведь неплохо играет, когда стоит на четвереньках и подмахивает.

- А с членом во рту он поет еще лучше.

Им понравилось дразнить Томо - это разжигало их угасший было интерес. Им понравилось приводить его к себе в палатку на всю ночь и использовать одновременно, с обоих концов, осыпая при этом насмешками.

- Великий Рю Тю-ин... Благодарим за то, что ты снизошел, чтобы почтить нашу постель своим присутствием...

Томо возненавидел звук своего имени с тех пор.

Он начал пить. Он понял, что может напиться до такой степени, когда его тело не чувствовало боли, а шутки звучали в ушах просто как далекий шум. У него не было денег, чтобы купить выпивку, так что он воровал. Иногда его ловили и били, однажды сломали ему все пальцы на левой руке. Но в основном ему удавалось уйти безнаказанным.

Сенг и Тианг не любили, когда он напивался и не реагировал, так что они били его просто чтобы добиться хоть какой-то реакции. Когда-нибудь, думал Тю-ин, они просто забьют его до смерти - и тогда все будет кончено.

К шестнадцати годам он чувствовал себя стариком.

* * *

- Не смотри, - пальцы Накаго, легкие, как перышко, коснулись лица Томо, опустив его веки. Томо знал, что это значит; его тело заныло в ожидании, от возбуждения столь сильного, что оно граничило с болью. Рот Накаго снова сомкнулся на его соске, длинные пальцы скользнули к паху, обернулись вокруг члена Томо.

Неумолимая искуссность каждого прикосновения Накаго была разрушительной. Томо знал, что сегун может превратить любую боль в наслаждение; но что Накаго делал, когда он не стремился причинить боль...

Томо всхлипнул, когда ладонь прошлась по его пенису. Он не мог удержаться, его голова замоталась по подушке, пряди волос хлестнули по опущенным векам. Он ничего не видел - но он чувствовал, что Накаго смотрит на него - наблюдает за ним, не отрываясь - за каждым знаком, каждым свидетельством его возбуждения. Томо не мог понять, почему Накаго делал именно так, почему хотел именно этого. Но что он мог сделать...

Его запястья отпустили, но Томо не двинулся, не смел пошевелиться. Он услышал легчайший шорох одежды, когда Накаго коснулся себя. Ну почему, почему он не давал Томо прикоснуться к нему? Всегда было так - он доводил Томо до вершины, одновременно лаская себя... или даже не лаская порой.

Почему? Иногда Томо хотелось плакать от этого. Разве так Накаго занимался сексом с Сой? Томо знал, что не так. Только с ним, с Томо...

- Я не гомосексуалист, - вспомнил он холодный, бесстрастный голос Накаго. - Я не занимаюсь этим с мужчинами.

Может быть, все было из-за этого - из-за попыток Накаго сохранить свою непричастность? Заниматься сексом, словно бы не занимаясь этим. Ну что ж, пусть у него будет эта иллюзия, Томо был согласен на это... на все, что угодно...

Он больше не мог думать. Вскрик замер у него в горле, а его тело содрогнулось, охваченное наслаждением. Его член запульсировал, струйка белой жидкости выплеснулась на живот. Томо вытянулся на подушках, обессилев. Его лицо было влажным от пота, а глаза все еще закрыты, и он чувствовал, как его сперма стекает по коже. Казалось ли это ему - или он действительно чувствовал, что кончил не он один?

* * *

Его сила пришла к нему, когда он лежал на грязных простынях в палатке Сенга и Тианга. Во рту у него был мерзкий вкус, а из ануса вытекала сперма, смешанная с кровью. Тианг сидел на его запястьях, не давая двигаться - в то время, как Сенг стоял на коленях между растянутыми ногами Тю-ина. В руке у Сенга была шпилька - длинная толстая шпилька с декоративной головкой - такие использовали для того, чтобы прикреплять на сцене корону к волосам.

- Эта падаль опять пьяна, брат. Он думает, так он не почувствует, что мы с ним делаем.

- Но он ошибается, брат.

- Ну конечно.

Шпилька вошла в его тело; горячая струйка крови побежала по коже. Боль добралась до Тю-ина даже сквозь туман опьянения. Он вскрикнул и почувствовал, как рука Тианга накрыла его рот.

- Видишь, сработало, брат.

- Конечно, сработало.

Измазанную кровью шпильку вытащили. Тю-ин больше не лежал апатично, но запаниковал, забился, пытаясь освободиться. Сенг и Тианг были сильнее. Они хорошо питались, а ему часто не удавалось поесть. И их было двое. Они удержали его.

Пальцы Сенга сдавили его сосок. Тю-ин понял, что сейчас произойдет, не сомневался, что Сенг сделает это. Но он ничего не мог поделать, не мог даже просить их, его рот был заткнут. Он просто смотрел умоляющими глазами поверх ладони, и стонал, и пытался покачать головой - все зря.

Он закричал, когда шпилька пронзила его сосок. Острие вышло с другой стороны, снова потекла кровь.

- Красиво выглядит, правда? - сказал Сенг. - И приятно, не так ли?

Он крутнул шпильку, выдергивая ее - и Тю-ин снова закричал. Тианг с силой шлепнул его по лицу.

- Заткнись!

- Мы можем перерезать ему голосовые связки, - пробормотал Сенг, - чтобы с ним было удобнее играть.

Шпилька снова воткнулась, на этот раз в пупок. Тю-ин сдержал крик. Было больно невыносимо, но слова Сенга... слова Сенга были еще хуже, жгли огнем. Перерезать ему голосовые связки... Тю-ин видел результаты таких операций, проделанных над преступниками или в медицинских целях. Тогда он не сможет петь... тогда он никогда...

- Мне больше нравится, когда он молчит, - сказал Тианг. - Ну же, дай мне.

Окровавленная шпилька легла в его ладонь, и он ткнул ее в живот Тю-ина. Тю-ин чувствовал, как она вошла, чувствовал разрывающую боль - поднял голову, чтобы взглянуть. И тогда, сквозь потеки крови, голубые линии проступили на его коже, создавая светящийся знак.

И в тот же момент сила наполнила его. Он знал, что он больше не был Рю Тю-ином - он стал кем-то другим, кем-то намного более могущественным. Он знал, что может без усилий убить Сенга и Тианга - убить всех в труппе, может уничтожить их без угрызений совести и без страха наказания.

Так он и сделал.

* * *

Когда-то он сказал Накаго, что в тот день, когда он обрел свою силу сейши, он был рожден заново. Это было правдой. Мальчик, влачивший жалкое существование шестнадцать лет, исчез. Томо, сейши Сейрюю, был другим. Великий актер; могучий воин; любовник самого прекрасного мужчины на земле.

Да, любовник. Может быть, Накаго так не думал, может быть, он убил бы Томо, если бы узнал, что Томо называл его так. Но сейчас, когда он лежал в постели, все еще вздрагивая от недавнего оргазама, именно так он называл Накаго. Мой любовник, мой возлюбленный...

Рука коснулась его лица, жестом, который мог бы быть ласковым, если бы не был таким коротким. Томо повернулся и сумел поймать ладонь губами. Рука Накаго сразу же отдернулась.

- Что это ты делаешь?

О, опять этот голос; такой равнодушный - такой бесстрастный. Как ему удается?.. Томо открыл глаза - его веки казались слишком тяжелыми, взгляд затуманенным. В волосах Накаго был свет звезд, как будто сотни светлячков запутались в его прядях - но его глаза были как замерзшая вода - как всегда.

- Я же сказал тебе не трогать меня.

- Хорошо, хорошо, - прошептал он беспомощно. - Я понял.

- Ты безнадежен, Томо. Ты никогда ничему не учишься.

Накаго был недоволен - но он не ушел, а его пальцы снова вплелись в волосы Томо, перебирая их отрешенно. Полу-ласка - но для Томо не могло быть ничего лучше этого.

- Тогда научите меня, - сказал он, ухмыляясь. Его тело снова жаждало контакта, хотя он и знал, что зря на это надеется.

Он ожидал всего, что угодно от Накаго в ответ на эту дерзость - удара - вспышки гнева в сапфировых глазах - того, что тот встанет и уйдет. Но не произошло ничего; только рука, играющая с его волосами, на мгновение замерла, а потом возобновила движение.

- Когда-нибудь... - сказал Накаго, и в паузе Томо успел представить себе, один за другим, десятки вариантов продолжения. Когда-нибудь я позволю тебе поцеловать меня. Когда-нибудь я возьму тебя, не кулаком, не рукой на твоем члене - а по-настоящему. Когда-нибудь я прижму тебя к своей груди, без одежды... - Когда-нибудь ты расскажешь мне... - сказал Накаго.

- О чем? - Томо прошептал одними губами, боясь ответа.

- О своем прошлом.

И тогда он узнает о Томо столько же, сколько Томо знал о нем. Они разделят больше, чем прикосновение.

Когда-нибудь...

КОНЕЦ